Страница 33 из 61
Расставшись на крыльце с Вагаевым, Даринька дома нашла депешу и убедилась, что он остался в Москве без умысла. Не раздеваясь, она пролежала до рассвета, в видениях сна и яви.
Было еще темно, когда она очнулась.
В захлестанное снегом окошко спальни мутно светил фонарь: окошко не было занавешено. В столовой Карп громыхал дровами, топил печи, и Даринька поняла, что наступает утро. И вспомнила, что она одна, и Вагаев влюблен в нее. У Казанской не теплилась лампадка: забыла ее поправить. Даринька потянулась за чулками- и вспомнила, что не раздевалась: все путалось, будто и ночи не было. Зажгла свечку и стала прибирать в комнате. Измятая депеша, шубка и перчатки на постели, открытый одеколон - смущали ее и говорили, что Вагаев влюблен в нее. Было и радостно и страшно. За чуть синевшим окном проехал неслышно водовоз, - как высоко сегодня сколько же снегу навалило! На лице было неприятно, липко, как после слез, хотелось скорей умыться ледяной водой, с льдышками. Убиравшая комнаты старушка спрашивала, что готовить. Дариньке не хотелось думать, - ну, что-нибудь. Утираясь перед окошком в зале, она увидала в боковом зеркальце крылечко в снегу, со следами от каблуков, и что-то голубое - шарфик?! Она побежала на парадное, с трудом отпихнула дверь, заваленную снегом, и вытащила из-под снега смерзшийся и замятый шарфик Вагаева, которым он обивал с ее сапожков снег вчера. Огляделась - и спрятала на груди. Воздух был острый, тонкий.
Она постояла на крылечке, радуясь на зиму, глухую, дыша привольем, и вдруг Карп ласково испугал, из-за сугроба: "Еще простудитесь!" Даринька побежала в спальню и спрятала в надушенный шарфик разгоревшееся лицо.
После чая она заставила себя пойти в "детскую", - совсем о ней забыла! - помолилась глазами на иконы и увидела пяльцы с начатой и оставленной работой. Окошко в сад совсем завалило снегом, в комнате было мутновато. Дариньке показалось, что василек синелью выходит бледно, надо распарывать. Взяла моточки голубенькой синели, прикинула у света, - нет, что-то бледновато, надо поехать в город. В саду прыгала в валенках девчонка из приюта, взятая помогать, проваливалась в снег и ухала. Даринька вспомнила про каток под яблоней, - она недавно выучилась кататься, - и крикнула в форточку девчонке, чтобы тащила скорей лопаты и метелки, - каток расчистим. Пошла одеться, а тут позвонили в парадном, и Карп принес записку, - привез незнакомый кучер, от вокзалов. Это прислал Вагаев, писал с вокзала: "Уезжаю дня на два, на три, но сердце у вас оставил". Даринька постояла у окошка, закрыв.
Девчонка звала: "Барыня, да пойдемте!" Даринька пошла, посгребала немного снег, повозилась в снегу с девчонкой, снежками покидалась, и вдруг показалось скучно. Надумала - за синелькой в город. Только оделась, покрасовалась в зеркале, как опять позвонили в парадном. Да кто такой? Заглянула в окошко: у подъезда стояли высокие сани, парой, буланые лошадки на таких приезжал на Рождество гусарчик! Карп сказал, что приехал от барона Ритлиндера человек из конторы, справляется про ее здоровье, и не будет ли каких распоряжений. Даринька растерялась, не знала - какие распоряжения?.. Карп смотрел что-то неодобрительно и дожидался. Даринька метнулась "Какие, я не знаю ну, позови" Человек вертляво поклонился: "Господин барон прислали, не будет ли распоряжений, велено так спросить-с куда, может, изволите поехать?" Даринька сказала, что благодарит барона, но ей ничего не надо.
Она съездила в город за синелькой, прошлась в Пассаже, но там ее напугали какие-то щеголи в цилиндрах: все преследовали ее и все предлагали "прокатиться". Она в страхе от них метнулась, но заметивший это какой-то совсем незнакомый офицер услужливо предложил проводить ее от этих нахалов до извозчика, вежливо усадил, даже заметил номер и козырнул, сказавши: "Вы прелестны, сударыня!"
Вернувшись домой, она увидела у крыльца ту же пару буланых и вертлявого молодца, который о чем-то болтал с Карпом. Молодец развязно поклонился, чего-то ухмыляясь, и подал в открытом конверте карточку. Даринька прошла в дом, в волнении прочитала: "Барон Александр Адольфович Ритлингер, почетный опекун, - и пониже, чернилами, - кланяется и просит располагать человеком для поручений и экипажем во имя дружбы", - смутилась, вышла на парадное к молодцу и велела сказать барону, что очень благодарна, но, право, ей ничего сейчас не надо. Человек сказал: "Слушаю-с, барышня, как вам угодно-с а то можем и подождать, чего, может, надумаете-с? - и все почему-то ухмылялся. Даринька вся смутилась, взглядом спросила Карпа, но тот, показалось ей, смотрел что-то неодобрительно.
Стало смеркаться, Дариньке стало скучно, и она попросила старушку сходить за Марфой Никитишной, просвирней: просвирня умела хорошо рассказывать и знала разные старинные стишки и песни. Сидела и мечтала в сумерках, вспоминала, как ездили в театр, все хотела вспомнить стишки, которые ей шепнул тогда Вагаев, что-то такое про любовь? Помнила начало только; Любви все возрасты подвластны А как же дальше? Помнила, что стишки были из Онегина, про которого ей читал во время ее болезни Виктор Алексеевич. Она отыскала книжку в знакомом переплете, красное с золотом, с пятном от пролитого лекарства, - это она запомнила, - нашла Онегина и стала искать стишки. Стишков было очень много, одни стишки, но про любовь все не находилось. Встретила Письмо Татьяны к Онегину, вспомнила, что было интересно, и зачиталась. Несколько раз взволнованно перечитала:
Ты чуть вошел, я вмиг узнала,
Вся обомлела, запылала,
И в мыслях молвила: Вот он!
И потом дальше:
Кто ты: мой ангел ли хранитель,
Или коварный искуситель?
Мои сомнения разреши.
Пришла просвирня, но теперь было не до нее, Даринька напоила ее чаем с тянучками, - она их и сама любила, - сказала, что очень устала что-то, - и это была правда, - замкнулась в спальне, прилегла и стала читать дальше. Многого не понимала, но было очень-очень интересно, сказать нельзя, как интересно! Наконец, уже глубокой ночью, ей попалось:
Любви все возрасты покорны:
Но юным, девственным сердцам,
Ее порывы благотворны,
Как бури вешние полям.
Заложила бумажкой на странице. Дальше ее захватило еще больше:
Сомненья нет: увы! Евгений
В Татьяну как дитя влюблен.
Замирая от счастья, от тоски, читала и читала:
К ее крыльцу, к стеклянным сеням
Он подъезжает каждый день;
За ней он гонится как тень.
И плакала, читая стишки, напоминавшие ей про матушку:
Где нынче крест и тень ветвей
Над бедной нянею моей
Даринька перекрестилась на икону Казанской - благословение матушки Агнии, и с ужасом увидала, что опять не оправила лампадку. Оправляла, а слезы текли, и она утирала их рукавом, не зная, о чем плачет: мешались в ее сердце боли.
Я вас люблю - к чему лукавить?
Но я другому отдана;
Я буду век ему верна.
Читала долго, пока не погасла лампа.
В те дни чтение стишков стало для нее томительной усладой.
Утро - это был последний день старого года - началось тревожно; позвонились - и подали депешу от н е г о. Никогда столько не звонились. Было всего три слова: Весь полон вами. Стало и радостно и страшно. Го-споди! как же быть?.. - спрашивала она измятую бумажку, стараясь собрать мысли, а мысли не давались; белели в темноте сугробы, светил фонарь, сияли пуговицы на шинели, и о н в снегу, под окнами - чтобы хоть тень ее видеть - как т а м:
Нет, поминутно видеть вас,
Повсюду следовать за вами
Спрашивала себя с тоской, страшась и думать: А если скажет - вас люблю?.." - и знала, что недостанет силы. К кому пойти, кого спросить? к матушке Виринее? сказать ей Нет, стыдно, прозорливица она. Надумала поехать в Вознесенский монастырь, к монахине-старушке, задушевнице матушки Агнии покойной, - уйти от ожидания.
Переоделась, надела шубку и котиковую шапочку, попроще. И в это время позвонили. Даринька метнулась к окнам. Звонилась дама, нарядная, в мехах. Мелькнуло - т а?.. И отлегло от сердца: т а была выше ростом и моложе. У крыльца стояла неспокойно пара кургузых вяток, в султанчиках и с бубенцами, кучер был в ливрее и в цилиндре, и с бичом; ноги - в пледе.
Дама заявилась от барона. Барон дал слово Виктору навещать бедняжку, но у него дела, он извиняется, просил заехать, - она старинный дpyr барона, вместе работают в приютах. Заговорила Дариньку. "Ну можно ли так сидеть, скучать! День чудесный, морозец легкий и такая прелесть вдруг скучает! Милочка, побойтесь Бога нет, я вас насильно вытащу, и барон совершенно прав, вас надо развлекать девочка такая, в четырех стенах! Все знаю, все истории ваши, и про вашего Виктора, скоро все устроится. Да прелестная-то какая!.. в вас сразу влюбишься, без шуток. Боже, глаза какие!.. Надо показывать себя Москве, а не дичиться"