Страница 20 из 61
Когда Даринька ощутила "вожделение", вызванное белыми цветами, или, быть может, куклой-боярышней, над которой стоял гусарчик, или мыслью, мелькнувшей ей, - она услыхала голос, призывавший ее из спальни, увидела в зеркале тревожное и чудесно-жуткое - не ее! - лицо, с томными-страстными глазами, с обмякшим ртом, - кинула на грудь косы и жадно пошла на зов.
После она заснула. И проспала бы долго, если бы не позвал ее Виктор Алексеевич, несший ей бутерброд с икрой: "Нежная моя роскошная!" И, склонившись, раскрыл ее, Она жалобно вскрикнула и старалась прикрыться косами, смотря на него с мольбой, а он жадно и весело ласкал, говорил, что она ну, совсем как эта в пустыне африканской, которая укрывалась волосами, чтобы не соблазнялись старцы прелестница, в этих Четьи-Минеях. Увидал повязанный поясок с молитвой, и ему стало стыдно своей игривости.
- Вот мерило той нравственной грязи, в какой я был, - рассказывал Виктор Алексеевич. - Я не про ласку, не про вольное обращение это обычное. Говорю про гадость, про сравнение со святой, с бывшей "прелестницей", убежавшей в пустыню из разврата и впоследствии - преподобной. Я бичую себя за эту наивность, всю жизнь помню, как я, опьяненный прекрасным телом, мог осквернять ее, чистую мог развращать бездумно. Она по-своему поняла сравнение с "прелестницей" и закрылась руками, беззащитная. Я утешал ее, называл непорочной, чистой, а она продолжала плакать. После, в "записке" ее прочел:
"Да, я была блудница, прелестница. И он сказал мне. Знаю, не обидеть меня - сказал, а д а н о было ему сказать, так, чтобы я образумилась. А я поплакала и забыла. Прельщение владело душой моей, и я не могла собрать ее под начал. Соблазны сеяли мою душу, как сор, пригоршнями. И тут как бы знамение было мне явлено".
Сладко уснув перед тем, как раскрыл ее Виктор Алексеевич, Даринька увидела, будто сидит в келье матушки Агнии, вышивает бархатную шапочку-куколь самыми яркими шелками и боится, что матушка Агния увидит. И страшно, что войдет Вагаев, и надо его спрятать, а когда уснет матушка, он выйдет. Даринька слышит, как он подходит, бряцает саблей, выбегает к нему, и они идут по высокой лестнице в темноте. И потом будто зал, и входит матушка Агния и говорит строгим голосом, как в первые недели жизни в монастыре, когда Даринька разбила ее чашку, очень ей дорогую, еще из прежней жизни: "Потому и разбила, что грязные у тебя руки, чистая будь, вся чистая, а то с глаз моих уходи, прочь уходи!"
На этом - "прочь уходи!" - разбудил Дариньку Виктор Алексеевич и раскрыл. Даринька плакала и от слов его, и от слов матушки Агнии. Думалось ей: грозится матушка Агния. И она приняла тот сон как назидание и острастку.
Надо было успеть пообедать и одеться: бега начинались в час, а было уже к одиннадцати. Даринька попросилась, можно ли ей не ехать. Но Виктор Алексеевич заявил, что необходимо освежиться, что такая она прелестная в ротонде - "темненькая, чудесная лисичка", - что все там с ума от нее сойдут вся Москва съедется. "Генерал-губернатор будет, а у нас лучшая ложа, у беседки да и обидится Вагаев". Даринька вспомнила: "Если вы не приедете - все погибло!" И важно, чтобы с ней познакомился барон Ритлингер, у него огромные связи в Петербурге. "И чего прятаться от людей плевать нам на всех людей!"
Виктор Алексеевич был в восторженном настроении. Он отослал игрушки Вите и Аничке, и Карп вернулся с запиской, на которой Витя каракулями нарисовал: "Папочка милый, мы тебя любим".
Принесли депешу. Вагаев напоминал: "Помните, у меня примета: не приедете - пропал!"
Даринька мучилась с косами: и всегда непокладливые, сегодня они никак не убирались, тянули, рассыпались - ну, что за мука! Набрав в рот шпилек, морщась и топоча, Даринька старалась причесаться, как причесывал Теодор недавно, но тяжелые косы падали, шпильки и гребни вылезали. Она начинала снова, роняла шпильки, спрашивала глазами, и зеркало отвечало - мука!.. И путалась беспокойно в мыслях: "Чистая будь, вся чистая!.."
XII ВОСХИЩЕНИЕ
Неведомые бега, куда сегодня съедется вся Москва, и будет сам генерал-губернатор Долгоруков, пугали и манили Дариньку и с к у ш е н и е м. Они представлялись ей греховным местом, как языческие "ристалища", где предавались постыдным "игрищам". Об этом она читала в Четьи-Минеях, в житии святой, которая раньше была блудницей, скакала на колесницах, соблазняла юношей и старцев, но, искупив великие прегрешения молитвой и покаянием, получила венец нетленный. Дариньку и манило и пугало, что Вагаев, опасный соблазнитель, хочет прельстить ее, потому и упрашивал приехать, и все там будут смотреть на нее, как на т а к у ю. Видение во сне матушки Агнии казалось предупреждением: не ездить. Смущали и слова Виктора Алексеевича: "Все там с ума от тебя сойдут". Она сказала, что боится ехать, а ей хотелось ехать, - но он посмеялся только: "Вы-думала еще ристалища!.."
Уже на выходе, в новой ротонде с чудесным мехом из черно-бурых лисиц, в шляпке со страусовым пером, придававшей задорный вид, Даринька посмотрелась в зеркало и изумилась, какая она стала. Виктор Алексеевич поймал ее восхищенный взгляд, поцеловал в розовую щечку и сказал, что она прямо неузнаваема, какая-то ужасно вкусная, с задорцем и с огоньком. Она вспыхнула от счастья, что ему нравится, и от стыда за "вызывающий" вид, за что-то особенное в ней, что делало ее похожей на т а к у ю, кого называл и показывал ей Виктор Алексеевич на Кузнецком.
"Да и в самом деле - подумала она с горечью, - а кто же я?" - и вспомнила про ев, Таисию-блудницу: как одна встреча ее с аввой Пафнутием подняла ее из греховной бездны.
В "посмертной записи к ближним" Дарьи Ивановна писала:
"Я кощунственно оправдывала, похоти свои примерами из житий святых. Обманывала и заглушала совесть, прикрываясь неиссякаемым милосердием Господним".
Они вышли на воздух, на похрустывавший снежок, и ее охватило радостью. В переулке было голубовато-ярко от выпавшего снега, от солнца за снежными садами. Пахло чем-то бодрящим, тонким - сугробами? Дариньке за хотелось санок, сгребать лопаткой, вскочить на сугроб, смеяться. Она схватила снежку с сугроба: "Какой же вкусный!.. яблочками, арбузом пахнет!.."
Виктор Алексеевич помнил до старости: радостные сугробы в переулке, жидкое солнце за садами и покрасневшие пальцы Дариньки, пахнувшие душистым снегом, яблоками, "грэп-эплем" английского Блоссона.
На Тверском бульваре гуляли дети с воздушными шарами, пестрели праздничными платками, шумели юбками отпущенные со двора горничные, наигрывали веселые гармошки. Стегая снегом о передки, весело проносились рысаки с окаменевшими чудо-кучерами. На Страстной площади Даринька увидела монастырь, розовевший сквозь серебристый иней, и ей стало чего-то жаль. Святые ворота совсем потонули за сугробом, не было видно матушки Виринеи у столика, и Даринька сокрушенно вспомнила, что не послала ей гостинчика к Рождеству, забыла. Тяжелые лихачи оправляли на лошадях попоны, возя подолами по снегу. "А вот он, Прохор-то!" - знакомо сказал лихач, степенный, в седеющей бородке, обеими руками снимая шапку. "Сват-то наш! - подмигнул Виктор Алексеевич Дариньке: этот самый умчал ее от святых ворот, - и приятельски приказал:- А ну, на бега, да повострей!" Лихач отмахнул полость на узких, как стульчик, саночках, сипловато сказал: "Крепше только держите барышню", - и они понеслись бульваром. Прихватив крепко Дариньку, Виктор Алексеевич шепнул ей: "Барышня1.." - и они встретились глазами, осыпаемые морозной пылью.
В Кудрине задержались: жандармы в хвостатых касках наскакивали грудью, силясь держать порядок: ожидали проезда генерал-губернатора. Спуск к Зоологическому саду кипел санями, тройками, розвальнями, каретами. Лихач сказал: "Вся Москва поднялась даже вон столоверы едут, как разобрало-то!" Ехали тяжелые купцы, в цилиндрах, в шубах с невиданными воротниками во всю спину, ехали пышные купчихи, в атласных и бархатных салопах, в бордовых и зеленых шубках, в глазастых шалях, в лисьих воротниках, дыбясь оглоблями, скалились - ржали жеребцы, визжали колесами кареты с ливрейными на козлах, на высоких "английских" санках восседали лошадники, с бичами, в оленьих куртках, в волчьих шапках с наушниками, вострым глазом стреляли по лошадям барышники-цыганы в лубяных саночках внавалку, сухие и черномазые, в чекменях-поддевках, в островерхих бараньих шапках - ехала вся Москва на ледяные горы, в Зоологический, и на бега, на Пресненские пруды, - смотреть, как молодой Расторгов, именитого купеческого рода, лошадник и беговщик, поедет на своем Прянике за "долгоруковским" призом, покажет Москве отвагу. В "Большом Московском" - купечество, а в Английском клубе - господа дворяне бились об заклад на большие тысячи: одни за Пряника, а другие- за дворянского Бирюка, Елагина, и за Огарка, барона Ритлингера, с Басманной, - об этом поведал Прохор: "Значит, купцы и господа кто - кого?