Страница 112 из 120
«Не рассуждай так и не толкуй места сего буквально. Как же его разуметь? Разумей в отношении к благам духовным. Какие эти блага и где они? Они невидимы для очей телесных, а видятся сердцем. Их видит тот, кто любит их: сердце видит их. Вот я укажу тебе их, — внимай. Положи, что ты имеешь двух рабов: одного — красивого, видного, статно сложенного, но неключимого, плута, обманщика, вора; а другого — безобразного, черного, неуклюжего, но во всем верного, трезвого, бережливого. Скажи, кого из них возлюбишь ты? Если спросишь твое плотское око, то возьмет верх красавец неключимый; а если спросишь очи сердца чистого, то преимущество возьмет безобразник верный. Вот тебе благо, невидимое для глаз, а видимое сердцу, которое сам ты ставишь выше видимого. Если теперь будет кто исполнен таких благ духовных, будет ли он беден? Конечно, нет. Ибо как ты назовешь его бедным, когда сердце его есть сокровищница драгоценных перлов всяких добродетелей: правды, любви, веры, терпения, смирения? Сравни же теперь с ним того, кто богат, но в сердце исполнен всякого зла, и скажи, кто из них нищ и алчущ и кто не лишен всякого блага? Так богачи нищи и алчущи, потому что не имеют благ духовных. А я — и еще скажу тебе, что они нищи и в телесных благах. Почему? Потому, что никогда ничем не насыщаются. Сколько ни имеют, все им мало.
Вот и этот богач, о коем говоришь, нищенствовал, если он до последнего издыхания все желал большего, нежели сколько имел. Напротив того, алчущие и жаждущие правды насыщены бывают, как сказал Господь. И вот почему взыскающие Господа не лишатся всякого блага!»
Неровности в участи людей — удел земной жизни. Распределитель — Господь, непостижимый в Советах Своих. Когда приходят мысли, смущающие сердце, при виде страждущих, которые, однако ж, взыскуют Господа, — проведи рассуждение по следующим вопросам: страждущий точно ли страждет? Не свое ли чувство ты навязываешь ему? Видно только, что того и другого недостает у него; но скорбит ли он о том, — тебе неведомо. Если не имеет в том нужды, верно, не чувствует лишения, а потому и не скорбит. Есть люди, которые довольствуются куском хлеба и кружкою воды. Если для тебя это есть большое лишение, — то себя и считай лишенным блага, когда нужда доведет тебя до того, о другом же не суди. Рассуди также: ты видишь лишенными благ взыскающих Господа. Но точно ли они принадлежат к сему разряду людей? Взыскуют: полно ли? Искренно ли? Прямым ли путем? Что смущаться, если, когда есть недостатки во взыскании Бога, есть и лишение благ, обещанных за взыскание? Промышление Божие, воспитывающее самое сие взыскание, нашло нужным подвергнуть его испытанию, чтоб возвесть его в совершенство, а потом удостоить и полного обетования, изреченного о взыскающих Господа.
Так да рассуждают сторонние. Сами же, почувствовавшие скорби и лишения, пусть развивают в себе пошире ту, кроющуюся в сердце их в виде семени, мысль, что все, устрояемое для них Промыслом, неизбежно нужно для них самих, для их нравственного совершенства. Если б не было сей нужды, не допустил бы Господь лишений. Если допустил, стало быть, нужно. Все дело ваше теперь в том состоять должно, чтоб воспользоваться предлежащими лишениями в свое благо, благодушно и благодарно перенося их и под охраною их заботясь исправить неисправное в нраве и возвысить до возможной степени умное и сердечное обращение к Богу, которое во дни довольства в самом довольстве встречало немалые препятствия. И другое еще помышление пусть развивают — то, что какие бы ни были у них лишения, не все еще пропало. Есть другая жизнь, к которой настоящая есть только приготовление и воспитание. Потерпи час–другой: ибо и вся жизнь, как час. И вступишь туда, где точно не лишен будешь никакого блага, к принятию которого здесь употреблен труд, положено основание, образована способность.
5) Второе десятистишие
В первом десятистишии святой Давид, вкусивши сам сладостного упокоения в Боге, всеблагом Промыслителе, направлял слово свое к тому, чтобы и других возвести в то же состояние, живописуя им лествицу расположений, по коим, как по ступеням, взойти можно и им к благонадежию — всегда иметь Бога Помощником себе, Избавителем от скорбей и Дарователем всякого блага. В числе сих расположений коренное есть богобоязненность. Не будь ее, не к чему привиться упованию, без нее и слова взыскания Господа и воззвания к Нему замирать будут в устах. Уразумев такое значение богобоязненности, внимающий псаломской песни готов спросить, что же есть страх Божий и в каких действиях он выражается? Святой Пророк упреждает сие желание и, — во втором десятистишии, — учит страху Божию, стихи 12—15, — с указанием и плодов его, стихи 16—22.
6) Второго десятистишия первая часть (стихи 12—15)
а) Научение страху Божию (стихи 12—13)
Богобоязненный, благоговейно помышляя о Боге и ходя пред лицом Его, ведет себя со всею попечительностью и осмотрительностью, так чтобы ни в слове, ни в деле, ни в помышлении не допустить ничего оскорбительного для Бога, а ходить во всех заповедях и оправданиях Божиих непорочно. Почему научение богобоязненности есть научение исполнению всех заповедей Божиих, или всестороннему доброделанию. Святой Давид не изображает, однако ж, здесь всей системы дел, в коих выражается богобоязненность, а берет из них только те, которые на каждом почти шагу приложимы в сношениях людей между собою, в той мысли, что если кто будет держать себя исправным в этих, то несомненно будет исправен и во всем прочем. Такие дела суть: удерживать язык от злоречия и лукавства, никому не вредить, а всякому делать добро, иметь мир со всеми и распространять его вокруг, стихи 14—15. Как предписания и законы вообще в исполнении своем требуют труда и самоотвержения, — то святой Пророк, чтоб расположить к охотному хождению в делах страха Божия, указанию их предпосылает обетование за них жизни счастливой, всегда желаемой, никогда, однако ж, недостигаемой без добрых дел и спокойной совести, — стих 13. Он как бы так говорит: хочешь быть счастливым, действуй так, как я тебе покажу.
В сем случае он так же поступил, как потом Господь в Нагорной Своей к народу беседе, когда Он, излагая нравственные христианские расположения, образование которых требует труда немалого, к каждому из них прилагает обетование блаженства. Стих 12 — приглашает к вниманию, по важности предмета научения, который, однако ж, не раскрывает: о страхе Божием довольно помянуть, чтоб возбудить внимание; важность же сего урока предполагается сознаваемою.
Стих 12. «Приидите, чада, послушайте мене, страху Господню научу вас».
Многолетним опытом умудренный предлагает сокровища своей деятельной мудрости, передавая их новому поколению, вступающему в жизнь и хотящему научиться, как жить. Это — ко всем и нам слово из отдаленной древности. Наши и старцы — младенцы пред праотцем Давидом. Да внимают же все!
«Приидите чада». «Это (Василий Великий) голос искренно расположенного учителя, с отеческим благосердием призывающего к учению, потому что ученик есть духовное чадо учителя. Приемлющий от другого образование в благочестии как бы им созидается и приводится в состав, подобно тому как в утробе чревоносящей образуются младенцы. Посему и Павел всю Церковь Галатийскую, которая отпала от первопреподанных учений и походила на недоношенный плод чрева, снова восприемля и Божественною силою изображая в галатах Христа, назвал чадами. «Чадца моя, имиже паки болезную, дондеже вообразится в вас Христос» (ср.: Гал. 4, 19)».
«Приидите — послушайте». «Чему же (Василий Великий) хочет учить нас духовный наш отец? «Страху Господню», говорит, «научу вас». Поелику выше заповедал бояться Господа и показал выгоды страха, сказав, что «несть лишения боящимся Его»; то преподает теперь некоторый урок о страхе Божием. И как страх Божий есть первое дело, то не просто предлагает его, а требует и особого при сем внимания, говоря: «приидите послушайте». Что страх Божий точно есть первое дело, — это ныне и дети малые знают, научившись у Премудрого, который говорит: «начало премудрости — страх Господень» (ср.: Притч. 1, 7), — премудрости и деятельной, и умозрительной. Когда говорит — «начало», дает знать, что с него надобно начинать и что все другое за ним последует, из него истекая. Стало быть, без страха Божия нельзя сделаться ни знающим, ни благоразумным, ни добрым. В нем ключ ко всему этому. Вот единственная в мире кафедра, которая, преподавая один предмет, всему учит!»