Страница 32 из 40
Правда о нем открывается ночью, день — это только блистательный покров, «златотканный покров», наброшенный на мир[12]: Но меркнет день — настала ночь; Пришла — и с мира рокового Ткань благодатного покрова, Сорвав, отбрасывает прочь... И бездна нам обнажена С своими страхами и мглами, И нет преград меж ей и нами — Вот отчего нам ночь страшна!
Бездна, темнота, тайна, страх — нам твердят теоретики материалистической идеологии, что ничего этого на деле нет, что все это страхи первобытного человека, но стоит обратиться к науке, и все становится как дважды два четыре ясным. Но вот Тютчева вряд ли можно причислить к первобытным людям, уличить в невежестве, упрекнуть в необразованности.
Знал он и науки, и читал всех тех, кого приказано чтить как пророков научного счастья людей, но в том-то все и дело, что отворачивается он от них, как от плоских всезнаек, как от болтунов, заговаривающих зубы. И когда уже, как теперь, все устали от этих болтунов, сводящих всю тайну мира и жизни к «прибавочной ценности» и какой-то классовой борьбе, мы обращаемся к этой удивительной поэзии, как бы наполненной до краев тайнозрением.
Жизнь прежде всего предстоит нам в этой поэзии как стояние у какой-то бездны, как погруженность в страшную, полную страхов и мглы ночь. Но разве можно быть по-настоящему человеком, никогда этой бездны, этой тайны, этой глубины до конца не почувствовав? Читаешь Тютчева и вдруг понимаешь, что и весь треск, и вся суета, разводимые болтунами на земле, — как раз потому, что ею, этой суетой, и этим треском стараются заглушить они страх перед бездной, скрыть от себя эту тайну.
Поэзия Тютчева — непреходящее свидетельство о первичном опыте человека, о его метафизическом одиночестве в таинственном мире стихий. Но что же противостоит этой бездне, что ее побеждает? О нет, не наука, с ее знанием только покрова, но никак не сущности вещей, и не идеология, сводящая все к организации, к внешнему и опять-таки поверхностному, — что же тогда?
На вопрос этот, как бы и не отвечая, отвечает второй полюс тютчевской поэзии. Безличному, страшному и ночному миру противостоит только одно, и это одно — любовь, живая, личная, все собой побеждающая, все собой животворящая любовь. Все поэты всегда и всюду пишут и всегда писали про любовь. Но у Тютчева любовь возвышается до какого-то метафизического взлета.
Его поэзия не просто о любви, часто и болезненной, и безнадежной; сама его поэзия есть какое-то потрясающее откровение любви. Вот пишет он в годовщину смерти любимой женщины[13]: Вот бреду я вдоль большой дороги В тихом свете гаснущего дня... Тяжело мне, замирают ноги... Друг мой милый, видишь ли меня? Все темней, темнее над землею — Улетел последний отблеск дня...
Вот тот мир, где жили мы с тобою, Ангел мой, ты видишь ли меня? Завтра день молитвы и печали, Завтра память рокового дня... Ангел мой, где б души ни витали, Ангел мой, ты видишь ли меня? Откуда этот небесный свет? Почему это, такой печали исполненное, стихотворение несет с собой такой мир и такое просветление? Почему оно звучит как молитва, и нет уже никакой бездны, и никакого страха?
И эта надвигающаяся ночь несет с собой не бессмыслицу, а обещание и надежду. И так же в другом знаменитом стихотворении: Эти бедные селенья, Эта скудная природа — Край родной долготерпенья, Край ты русского народа! Не поймет и не заметит Гордый взор иноплеменный, Что сквозит и тайно светит В наготе твоей смиренной.
Удрученный ношей крестной, Всю тебя, земля родная, В рабском виде Царь Небесный Исходил, благословляя[14]. Тютчев словно говорит нам своими стихами: нет страха там, где царит или даже пускай только сквозит и тайно светит любовь. Этой победы не дано ни гордой науке, ни претенциозным идеологиям. Все всегда возвращается к одному тому, что над всеми, во всем, и что одно лишает бездну ее страха, ночь — ее ужаса.
Тютчев углубляет религиозное вдохновение русской поэзии, ее свидетельство о религиозной природе мира, жизни и человека. Он подводит человека к последней страшной бездне, и он являет силу и победу над этой бездной простой, скромной, горестной, но и Божественной, только от Небесного возникающей любви. Пушкин, Лермонтов, Тютчев. Три разных аспекта одного и того же вдохновения, три разных его измерения, а за ними надвигается в русскую литературу уже полным голосом говорящая вера и связанные с нею сомнения и мучения — Гоголь, Достоевский, Толстой. 5.
«Сосредоточенное устремление» В «Опавших листьях» Розанова есть такая запись: «Имей всегда сосредоточенное устремление, не гляди по сторонам. Это не значит — будь слеп. Глазами, пожалуй, гляди везде: но душой никогда не смотри на многое, а на одно»[15]. Как верно это сказал Розанов и как именно этого «сосредоточенного устремления» не хватает современному человеку! Не хватает, иными словами, глубины.
Вся современная цивилизация построена на сознательном или подсознательном отрицании глубины, и все ее споры, увлечения, драмы — в последнем счете о неважном, о второстепенном. Но ведь то, что сказал Розанов, в сущности, давно сказано в Евангелии: «Какая польза человеку, если он весь мир приобретет, а душе своей повредит?» (Мф. 16:26). Душой же и называет Евангелие именно глубину человека, тот внутренний его мир, который и составляет, на самом деле, ценность, неповторимость, единственность человеческой личности.
Вот борются с религией, борются потому, что она-де — форма эгоизма, что она призывает человека заботиться о своей душе и пренебрегать всеми так называемыми «проблемами» мира, общества и так далее. Человек будто бы не смеет, не имеет права ни на секунду отрываться от своего общественного долга, он должен все время служить вот этим общественным целям, быть, как говорится, полезным членом общества.
Это внушается людям буквально с колыбели. И строится общество, в котором все труднее и труднее остаться человеку наедине с собой, углубиться в себя и, как говорилось у нас в старое время, подумать о душе. И вот, мне кажется, что религия должна спокойно и с чистой совестью принять это обвинение, спокойно и твердо ответить: да, душа человека, личность человека, действительно, важнее, интереснее и ценнее, чем все общественные проблемы вместе взятые.
Да, мир существует и создан для каждой души человеческой, и только для нее. И об этом, конечно, весь спор, вся борьба нашей мутной и во многом страшной эпохи. Одни говорят: мир, общество, человечество, история, — и всему этому подчиняют, ко всему этому сводят, в сущности, человека. Другие, которых почти уже и не слышно, говорят: душа человека, человек, — и прибавляют: «Какая польза человеку, если он весь мир приобретет, а душе своей повредит?
» И борьба между двумя этими установками ведется не на жизнь, а на смерть. И в центре этой борьбы стоит, конечно, вопрос о религии. Ибо религия и есть, прежде всего и превыше всего, вот это сосредоточенное устремление человека на одно, на главное. Религия есть прежде всего забота о душе. И потому позволить религии существовать — это значит признать, что есть что-то важнее, чем все эти общественные проблемы.
Это значит, в конце концов, подпилить то дерево, которое с таким пафосом насаждают идеологи современности; это значит освободить человека от той его принудительной духовной коллективизации, которая составляет самую сущность современной идеологии. И нужно понять глубину и остроту этого спора. У нас ведь есть и такие, которые думают, что все дело тут в каком-то недоразумении, думают, что можно соединить в гармоническом единстве идеологию и религию, что по сущности своей они не должны были бы мешать друг другу. Трагическая ошибка!
Ибо сталкиваются здесь два понимания человека, две глубинные интуиции его природы, его жизни, и тут: или — или. Общество, человечество оказались обожествленными, потому что в какой-то момент стали отрицать душу человека, а его самого свели к природе, сделали всего лишь частью целого. И тогда сказали человеку — ты только часть, а поэтому и жизнь твоя имеет смысл только в целом.
А если так, то не помогут никакая либерализация и никакие «оттепели», ибо всегда останется опасность ради этого целого принудить, ограничить и подчинить часть. Только если человек не часть, и не производная от общества, и не винтик какой-то безличной машины, только если, иными словами, он — душа, и ценность его в душе, возможна та пресловутая свобода, которой так охотно, с таким риторическим восторгом прикрываются те, кто на деле всей своей идеологией отрицают ее. Да, религия — о душе.