Страница 19 из 40
Подчиняйся и примиряйся, и говори еще при этом никому не нужные слова о покое и отдыхе. Но как же тогда нам услышать евангельское благовествование о том, что «последний же враг истребится — смерть» (1 Кор. 15:26)? И что именно от этого ужасного рабства человека смерти пришел нас освободить Христос? Что же делать с рабами, которые так привыкли к своему рабству, что уже даже не ощущают его как рабство, что они даже не знают, чем они должны были быть, что они были свободными?.
Что делать с рабами, которые, забыв о подлинной свободе, играют в игрушку, называемую ими свободой, как если бы переходить из одной тюремной камеры в другую называлось в тюрьме освобождением? Но вот христианство говорит: пока порабощен человек греху и смерти, пока примиряется он с ними и даже не ощущает их как страшное и неизбывное рабство, призрачны и пусты все человеческие рассуждения о воле.
И речь идет только о более длинной или более короткой цепи, которой прикреплены мы все к тому же столбу, к тому же рабству. И потому только по отношению к нему, к этому рабству, можно строить и понятие свободы. Ибо для христианства понятие это означает не временное освобождение от той или иной зависимости, но прежде всего коренную и внутреннюю перемену человеческого сознания, а потому и всей человеческой жизни.
Для христианства эта внешняя свобода, вернее, то, что мы называем свободой и что всегда временно и преходяще, немыслимо, не имеет никакого значения без внутреннего освобождения человека, без возвращения к нему его врожденной способности к свободе. Ибо именно эта способность к свободе, жажда подлинной свободы, свободы от греха и смерти, разбила в нем то рабство, о котором мы только что говорили.
Поэтому прежде чем применять это христианское понятие свободы к нашим земным реальностям и нуждам, нужно во всей полноте услышать евангельское благовестив о Том, Кто являет свободу. 5. Опыт встречи человека с Богом Что лежит в основе религии? — Опыт встречи человека с Богом. Я говорю это и чувствую, до какой степени ответ этот одновременно и прост и сложен.
Прост потому, что каждый верующий немедленно с ним согласится, скажет: да, именно встреча, ибо другого слова не подыщешь; не логический вывод, не результат рассуждений, споров, доводов, доказательств, а встреча, столь для души, для сознания несомненная, что после нее просто непонятным становится, как можно было не верить, а также и то, о чем, собственно, велись споры и рассуждения.
Но ответ этот и сложен, ибо как только пытаешься разъяснить, рассказать, в чем состояла эта встреча, передать это привычными и обычными словами, сразу же чувствуешь всю бесконечную трудность, может быть даже невозможность слова эти найти, другому передать то, что случилось с тобой. И потому так часто это бывают неудачные слова, не те, не о том.
В так называемой Третьей книге Царств, одной из древнейших книг, входящих в Библию, есть удивительный рассказ именно об опыте такой встречи человека с Богом. Там рассказывается, как явился Бог пророку Илии. Пророк Илия стоял в горной пещере, и вот, рассказывает древний автор, был «большой и сильный ветер, раздирающий горы и сокрушающий скалы пред Господом; но не в ветре Господь.
После ветра землетрясение; но не в землетрясении Господь. После землетрясения огонь; но не в огне Господь. После огня веяние тихого ветра, и там Господь» (3 Цар. 19:11-12). Какие удивительные слова — веяние тихого ветра, в славянском переводе Библии — «глас хлада тонка», — и в нем Господь! Что же значит этот рассказ, эти удивительные, ни на какие другие не похожие слова?
Прежде всего значат они, конечно, то, что не во внешних и внешностью своею принудительных явлениях совершается эта встреча души, сознания человеческого с Богом. Буря, землетрясение, огонь, — все это символы именно внешних событий, всего того в нашей жизни, что действует на нас своею силой, непреодолимостью того, перед чем мы чувствуем себя беззащитными, что вызывает в нас страх, заставляет нас как угодно и где угодно искать спасения и хотя бы на время порабощает нас, лишает нас внутренней свободы.
И именно в страхе перед такого рода грозными и пугающими событиями видят, например, материалистические враги религии ее корень, зарождение ее в человеческом сознании. Человек-де ищет веры, потому что ему страшно. Этим рассказом, написанным тысячелетия назад, Священное Писание утверждает — нет, не в этих явлениях, не в бурях, не в землетрясениях и огне, не в принуждении ума и сознания начало веры.
Не тут встреча с Богом и сущность религиозного опыта — не в этом. А в веянии тихого ветра, в «гласе хлада тонка». Как раз и нет в этой встрече принуждения, давления, устрашения, ибо не в том ли весь внутренний смысл этого тихого веяния, что его можно не заметить, что мимо него можно пройти, будучи занятым чем-то другим, что кажется нам важным и, так сказать, первоочередным, что заполняет целиком наше сознание, мешает нам это тихое веяние почувствовать, этот глас хлада тонка услышать нашим внутренним слухом.
Как удивительно, как абсолютно противоречит всем казенным утверждениям антирелигиозной пропаганды через все Священное Писание, через весь Ветхий и Новый Завет проходящее откровение — не насилует нас Бог, не принуждает верить в Себя, не заставляет ощутить Себя. И только вот в этом незаметном, почти неощутимом, веянии встречаем мы Его — не как боязливые запуганные рабы, а как свободные люди.
Вот как в другой книге Священного Писания, у пророка Исайи, дается нам образ будущего Спасителя, образ того, как совершается последняя и решающая встреча человека с Богом. Пророк пишет: «Нет в Нем ни вида, ни величия; и мы видели Его, и не было в Нем вида, который привлекал бы нас к Нему. Он был презрен и умален пред людьми, муж скорбей и болезней, и мы отвращали от Него лице свое; Он был презираем, и мы ни во что ставили Его.
Но Он взял на Себя наши немощи и понес наши болезни. <...> Он был изъязвлен за грехи наши и мучим за беззакония наши; наказание мира нашего было на Нем, и ранами Его мы исцелились» (Ис. 53:3—5). Верующие всех времен в этом пророчестве Исайи всегда видели пророчество о Христе. И действительно, что другое можно сказать об образе Христа, каким извечно светит Он нам со страниц Евангелия?
И не в том ли вся глубина и единственность христианской веры, что последнюю, решающую встречу человека с Богом оно увидело в этом Человеке — не имевшем ни вида, ни величия, бездомном, гонимом, распятом и, главное, ненавидимом всеми теми, кто только в потрясении, во внешнем, принудительном ищет смысл истории и жизни? Но не было, да и сейчас нет, принудительных причин верить во Христа, принимать Его, любить Его, сказать про Него то, что сказал про Него стоявший у креста римский сотник: «Воистину Человек сей Сын Божий» (Мф. 27:54).
К Христу приводит только свобода, ибо весь Он, все Его учение, вся Его проповедь к нам есть именно «веяние тихого ветра». И потому только на самой глубине чувствует душа это тихое веяние и в нем встречает Бога. 6. Цикл бесед о христианском понимании смерти 1 Скажем прямо и без обиняков: вопрос о религии, о Боге, о вере неотделим в человеческом сознании от вопроса о смерти.
Или, вернее, от вопроса о том, есть ли что-нибудь после смерти или нет. Это пресловутый, не перестающий мучить человека вопрос о загробном мире и загробной жизни. А так как никаких научных, то есть позитивных, очевидных, поддающихся проверке доказательств по этому вопросу нет, ни в одну, ни в другую сторону, ни положительных, ни отрицательных, то остается вопрос этот вечно открытым и вызывает вот уже тысячелетиями страстные и мучительные споры.
Правда, официальные отрицатели потустороннего мира претендуют на то, что они доказали что-то научно, то есть что именно позитивно и научно можно отрицать и существование чего-либо после смерти, и бессмертие души. Но все эти доказательства можно разбить так, как их разбивает почти мимоходом Владимир Набоков в одном из своих рассказов (заметим при этом, что сам Набоков человек неверующий).
В одном из его романов умирает после долгой и мучительной болезни человек, и за несколько минут до смерти он приходит в себя, он очнулся от длительного бреда, и к нему со всей силой возвращается в последний раз вопрос — есть ли что-либо там — после, или же нет. В комнате, где лежит умирающий, закрыты ставни и за окном слышится журчание воды.