Страница 12 из 43
И Господь пришел на землю, чтобы показать иное блаженство. Наша душа духовна, и, когда она соединяется с Богом (а Бог есть Дух), тогда-то и наступает блаженство, покой. Вот как ребеночек — ему спокойно, только когда он на руках у мамочки, хотя она вроде бы его от земли оторвала, вроде ему неустойчиво, но он чувствует ее теплые руки и что его любят. Поэтому ему хорошо, поэтому он просится на ручки, ему нравится. И на ручках он сразу поднимается высоко, вровень со взрослыми, ему все видно. Так же и человек, когда с Богом соединяется, он поднимается высоко-высоко к Небу, и ему оттуда все видно, все тайны Божии — все становится открытым. Поэтому святые угодники Божии и были прозорливыми.
Серафим Саровский, память которого мы сегодня празднуем, будущее, настоящее и прошлое читал, как в открытой книге. Придет к нему человек на исповедь, батюшка его с любовью принимает, называет ласковыми словами, приглашает в келью и начинает рассказывать его грехи: голубчик, ты помнишь, в этом году ты это сделал, а в том то. И человек выходит весь в слезах, преображенный, кается, начинает новую жизнь. Он понимает, что батюшка его укорял не со злобой, а в духе кротости: ну что же ты дошел до такой жизни — и думаешь, что никто не видит, никто не знает? Бог это знает и мне открыл, что у тебя такие-то, такие-то есть грехи. Ты пойми, это же нехорошо. И душа человека пробуждалась.
Преподобный Серафим удивительные вещи прозревал на много десятков лет вперед. Многое из того, что он говорил, исполняется сейчас. Он, например, сказал: когда я умру, то запоют Пасху зимой. Так и случилось, потому что во время отпевания такое было ликование, что пели Пасхальный канон. А еще он говорил: моя смерть откроется пожаром. И действительно, когда он умер, стоя на коленях перед иконами, скамеечка загорелась, потому что свечка упала. То есть все было ему открыто, и тут не было никаких гаданий, потому что как для Бога нет ни будущего, ни прошедшего, ни настоящего, так и угодники Божии, когда Господь берет их в Свою руку, достигают этого блаженства.
А что из такого обычного, как мы говорим, человеческого Серафим Саровский имел? Носил все время одну одежду и летом и зимой — из грубого полотна балахон. Ходил в лаптях, келью под конец не топил даже зимой. Ел одну траву снитку — летом зеленую, а на зиму сушил. Вот такое было его трудное житие. Сперва у него и огородик был, и хлебушка ему приносили, и шатун-медведь даже зимой приходил к нему, ласкался, и Серафим уделял ему хлеба. Медведь не мог его тронуть, настолько он был свят. Потом он и огородом перестал заниматься, некогда ему было. А что же он делал? Он все время молился Богу, он все время с Богом пребывал, он не мог никак на эту чепуху отвлечься, чтобы обед какой-то готовить, парить, стирать, мыть — нет, нет, только молитва. Конечно, он от молитвы отвлекался, чтобы Евангелие почитать. Каждую неделю весь Новый Завет целиком прочитывал: в понедельник — Евангелие от Матфея, во вторник — от Марка, в среду — от Луки, в четверг — от Иоанна, в пятницу — Деяния апостолов, в субботу — апостольские послания, а в воскресенье — Апокалипсис. И так каждую неделю. Нам лень даже один раз открыть почитать, а он читал, наслаждался каждый Божий день. Вот поэтому ему некогда было ни стирать, ни шить, ни обед готовить.
И имя ему дали в монашестве Серафим, что значит «пламенный». Потому что он ничего, кроме Бога, не любил и только боялся, как бы Бога не обидеть, чтобы Бог от него не отошел, чтобы он не потерял вот это блаженство. И когда кто к нему приходил, а разные люди приходили, и высокопоставленные, и простые, и заблудшие, всякие, он каждого встречал с радостью: «Радость моя, здравствуй, Христос воскресе!» — каждого обнимал, целовал непритворно, потому что у него на душе была такая радость, которая нам с вами даже и не снилась. Мы иногда только в храме можем ощутить какое-то подобие той радости, которую он испытал. А он в этой радости жил и, естественно, страшно боялся ее потерять. И один случай свидетельствует о том, насколько этот страх Божий был велик.
Однажды двое крестьян пришли и начали у него спрашивать деньги. Он говорит: у меня нет, но они не поверили. А Серафим Саровский ходил по лесу всегда с топориком, и сам он был довольно высокого роста, никогда физической работы не чуждался, был очень человек сильный. Те подвиги, какие он совершал — на камне стоял тысячу дней и тысячу ночей, — говорят о том, что у него было редкое физическое здоровье. Он, конечно, этих двух мужиков мог так лбами стукнуть, что только бы искры полетели. Но он нет, взял топор и зашвырнул подальше, чтобы не искушаться, и предался в волю Божию. Они его жестоко избили, у него кровь из горла пошла, он даже стал горбатеньким с тех пор. И вот нашли тех мужиков и решили их отдать под суд. Но Серафим Саровский знал, что надо прощать, любить врагов, и он велел этих мужиков простить. Говорит: если вы их засудите, я из вашего монастыря уйду. И их отпустили. Но Господь их потом, конечно, наказал: у обоих сгорели дома.
Велел Господь суд отдавать Богу — и Серафим решил так и сделать, хотя по закону их надо было наказать. Но он боялся: а вдруг, если их накажут, я лишусь благодати Божией. Пусть побили, пусть до крови, пусть сделали инвалидом, но только бы благодать не отняли! Вот какое было пренебрежение даже к собственному здоровью. То, что у людей земных, мирских ценно, он ни во что вменял. Поэтому и не владел никаким имуществом. Однажды у него спросили: а современные люди могут быть святыми, как древние христиане? Он ответил: могут, только им одного не хватает — решимости.
Мы, конечно, не можем такой святости достичь, потому что у нас нет такой решимости, нет такой ревности. А у него решимость была на десятерых. Поэтому его народ православный и любил и вскоре после смерти прославил, и вот сегодня память его совершается. Но каждый из нас может свою меру благодати Божией получить: кто пять талантов, кто десять, кто два, кто один — кто на что способен. Каждый ребеночек, рождающийся в Африке, в Китае, в России, где угодно, — каждый заметен у Бога, и каждому Господь хочет дать благодать Божию, каждому хочет дать блаженство. Апостол Павел говорит: много звезд на небе, и одни поярче, другие поменьше светят, а есть еще луна, она еще больше сияет, а есть еще солнце, и оно затмевает все. Вот так же и святые угодники Божии: одни сияют малым светом, другие большим, а некоторые сияют, как луна. И каждый, если потрудится над своей душой, получит — один много, как Сергий или Серафим, другой еще больше, а некоторые поменьше — каждому своя мера.
И если мы будем стремиться к этому блаженству духовному, значит, мы будем истинными учениками Христовыми, потому что Господь сказал: «Царство Мое не от мира сего». А если мы хотим иметь царство от этого мира, здесь, на земле, пожить, устроиться, то отнимется у нас и то, что мы имеем. Что же отнимется? Да все. Здоровье отнимется? Отнимется. Одежда отнимется? Отнимется, в одном пиджачке или платьице похоронят. Квартира отнимется? Отнимется. Что нам уготовано? Два аршина земли в длину, два в глубину. Вот вся наша квартира: поменяем с трехкомнатной на одну комнату, в которой не повернешься. Книги отнимутся, телевизионные программы отнимутся. Еще что для нас дорого? Дети? И дети отнимутся. Сама жизнь отнимется. Еще немножко, и мы все с вами умрем, и все, чем мы жили, все от нас отойдет.
А чем же мы будем жить там? Кто жил Богом, тот, конечно, получит полноту бытия. Здесь, в земной жизни, человек к Богу стремится, но ему все что-то мешает: надо и то делать, и это делать. Бывает, хочется ему в храм пойти, а нет возможности. А там уж все дела отпадут, все земное кончится, останется одно небесное. А кто к небесному не стремился, а жил страстями, тот и там будет жить страстями. Но только на земле можно страсть удовлетворить: понравилась какая-то красотка, бросил жену, пошел к ней — и получил некоторое блаженство; налили стакан, выпил — блаженство; распечатал пачку сигарет, закурил — блаженство; у телевизора целый день просидел — блаженство; в гости сходил, тридцать салатов съел, а потом еще торт — опять блаженство. А когда умер, там ничего этого нет. Хочется сладенького, и в кино сходить, и закурить хочется, особенно хочется выпить, но некуда налить, тела-то нет, его черви съели, а желание осталось. Поэтому все эти желания будут человека мучить, они будут его жечь. Потому и говорится: огонь геенский. Это жуткое состояние души человека, который жил в страстях. Зависть удовлетворить нельзя, жадность удовлетворить нельзя, обжорство удовлетворить нельзя, блуд никак не удовлетворишь. Сплошное страдание. Поэтому человек, когда умирает, если он стремился к Царству Небесному, стремился к духовному блаженству, он приобретает его в полноте. Бог его принимает в Свои объятия.