Страница 16 из 30
Крещения, когда я ее встретил вновь, она мне
сказала: “Вы были правы; вопросы не исчезли,
но для меня они уже не неразрешимые
проблемы, а глубины, которые передо мной
разверзаются, и к которым
я иду с радостью, в надежде, что я познаю
новое и новое”. Тут тоже таинство, т.е.
воздействие материи на материю, коснулось
духа и отразилось в душевности, которая
последней восприняла и пережила
случившееся.
И то, что случается с отдельным
человеком, случается с целыми группами
людей; бывают моменты, когда потухает
сознание в человеке, бывают моменты, когда
потухает сознание целых человеческих групп;
не по признаку какого-то сродства, а по
общности исторической судьбы, тех страстей,
которые увлекают определенную группу.
Я сейчас сделаю отступление от
моей темы, потому что до меня дошло —
и я это пережил с большим огорчением —
что проповедь, сказанная мною в Великую
среду перед Пасхой была кем-то воспринята
как нападки на еврейский народ, как призыв к
антисемитизму. Это не так. Я не антисемит, я
с глубоким вдохновением читаю Ветхий Завет,
я с огромным интересом изучаю и, в какой-то
мере, знаю не только ветхозаветную, но и
позднейшую еврейскую письменность. Но
остается безусловным одно, что в те
трагические дни, когда решалась судьба мира,
какая-то группа людей вокруг Христа,
испугавшаяся абсолютности закона любви,
который требует предельной и последней
жертвы от каждого человека, не в состоянии
вынести водворения того Божьего Царства,
где нет места себялюбию, алчности, эгоизму,
— какая-то группа людей обернулась против
Христа и решила Его уничтожить.
Христос был рожден в еврейском
народе. Его Мать была Дева из дев Израилевых.
Он принадлежал к этому народу всеми корнями
Своего человечества, и Он был отдан на
смерть теми из евреев, которые потеряли, в
тот момент, сознание своего величайшего, не
только религиозного, но и человеческого
призвания. Они встали на сторону алчности и
себялюбия, когда перед ними открылась
возможность со всей силой их еврейской
одаренности, еврейской страстности и любви
ко всему абсолютному, открыть миру любовь,
любовь беспредельную, торжествующую,
всепобеждающую. Эти люди были евреи по
крови, но они не были всем еврейским народом.
И вот в тот трагический момент
случилось именно потухание этого
самосознания еврейского народа, как бывает
потухание человеческой мысли,
человеческого самосознания. Здесь
душевность играла решающую роль, та хрупкая,
неустойчивая душевность, о которой я
говорил, и совершенно выключилось истинное
самосознание, истинное “я”,
тот стержень, благодаря которому в личности
каждого человека, так же как в личности
целого народа может восстановиться
потерянное, вновь исчезнуть и вновь
возродиться.
И мы, христиане, к какой бы нации и
крови мы ни принадлежали, мы вместе с
апостолом Павлом ожидаем, что последнее
свершение, последнее завершение в вере
придет от Израиля.
1965
Об о. Афанасии (Нечаеве)
Митрополит Сурожский Антоний
ОБ АРХИМАНДРИТЕ АФАНАСИИ (Нечаеве)
Мы сговорились было говорить о
святых, и я обещался рассказать о старцах.
Но сегодня как-то настоятельно просятся
другие мысли; мне хочется сказать вам об
одном человеке, который был, как мне кажется,
очень светел, очень глубок и очень прост; не
святой, а просто человек нашего времени. Это
единственный человек из встреченных за мою
жизнь, о ком я мог бы сказать, что он был
свободен той ни с чем не сравнимой
царственной свободой, о которой Христос
говорит в Евангелии: Познайте истину
— она сделает вас
свободными, о которой
речь идет у апостолов. По их слову, дух
Христов — дух свободы. Свободы не в каком-то
внешнем отношении, общественно,
политически. Это свобода другая, свобода
внутренняя, которая ничем не может быть у
человека отнята; ее имел в виду один человек,
почти сорок лет сидевший в одиночке и
начертавший на стене, перед своей смертью,
такие слова: “Со
Христом и в тюрьме мы свободны, без Него
и на воле — тюрьма”. Это
та свобода, о которой говорили с самого
раннего начала христианской жизни апостолы.
Павел в своих узах из римской тюрьмы писал,
что слово Божие не вяжется —
т.е. ничем не может быть связано; та свобода,
о которой Христос сказал, что Он принес
освобождение пленным, тем, которые в
плену себя самих, в плену у страха, в плену у
страстей, в плену у предрассудков, в плену у
воображаемого добра или у реального зла.
Вот эту свободу мне удалось
видеть один раз, выраженной в целой, пусть
относительно короткой жизни, около
шестидесяти лет, человека; не только в одно
мгновение его жизни. Не знаю —
может быть, не следовало бы говорить о
человеке, который, как будто, не имеет
вселенского значения, который слишком
связан для меня со всей моей жизнью; но мне
сегодня хочется о нем сказать...
Я первый раз его встретил, когда
мне было семнадцать лет. Я пришел в церковь
в Париже, на Трехсвятительское подворье.
Это было время крайней бедности; подворье
помещалось тогда в подземном гараже и
нескольких кельях, которые построили в
коридоре над ним. Я пришел к концу службы;
собирался спуститься в храм; и ко мне
навстречу стал подыматься монах, высокого
роста, широкоплечий, в клобуке, с
каштановыми волосами,
который весь, как будто, ушел в себя. Он
подымался, не обращая внимания на то, что
шел ко мне навстречу; он еще жил отзвуками
молитвы, церковных песнопений, святых и
священных слов, которые сам произносил и
которые доносились до его слуха и
вплетались в самую глубину его души. Я тогда
увидел человека, как его описывает старое
монашеское присловье: есть такое слово, что
никто не в силах отречься от себя,
отвернуться от всего мира и последовать за
Христом, если не увидит на лице хотя бы
одного- единственного человека сияние
славы Божией, сияние вечной жизни. И вот в
этом подымающемся лице мне представилось
сияние вечной жизни, слава Божия, тихая, как
в песнопении вечерни: Свете тихий святыя
славы, бессмертного Отца небесного, святого,
блаженного... Это видение было настолько
убедительно, настолько несомненно, что, не
зная, с кем имею дело, я к нему подошел и
сказал: “Будьте мне духовником!”. И так
завязалась приблизительно на следующие
пятнадцать лет — встреча;
она никогда не потускнела и в ней мне
открылся человек, который не открывался, но
которого можно было созерцать; человек,
который о себе не сказал бы ничего, но
которого, минутами, можно было почуять,
увидеть...
Он родился лет за двадцать пять
до начала революции в крестьянской семье, в
русской деревне. Семья была бедная,
голодная; его отдали
учиться в семинарию, потому что обучение
было бесплатное; и там от тусклости, от
безжизненности преподавания, от мертвости
семинарской жизни он потерял ту веру,
которая была, жила в его семье. Жизнь,
вероятно, была такая, какую описывает
Помяловский в рассказах о бурсе: грубая,
тупая. В семинарию надо было пробираться
через деревню, семинаристов ожидали
уличные мальчишки, были побоища,
пробивались до школы, вся жизнь была грубая.
И когда он кончил семинарию, он отказался не
только от священства, которое было
немыслимо, но даже и от преподавательского
места, потому что это казалось ему
недостойным; он не мог преподавать в школе,
где предполагалось, что преподаватель
— верующий человек. Он
поступил рабочим, а затем перешел
работником на железную дорогу. Там его и
застала революция.
Он в ней не участвовал; она
бушевала вокруг него, бросала его, как всех.
И жил он тогда без Бога, без веры, без смысла;
до дня, когда вдруг встретил человека
верующего, члена Армии спасения, который
сумел обратить его внимание на то, что он
недостоин себя самого; что жить так, как
он живет — без цели, без
смысла, без Бога, с опустошенной душой, с
обессмысленной жизнью — нельзя. И вдруг,
под влиянием этого человека, жизнь
возродилась в нем. И с жизнью пришла радость...
Мне пришлось встретить несколько лет тому
назад человека в России, который его знал в
те годы — старая теперь
женщина была тогда пятнадцатилетней
девочкой. Когда я ее спросил, что она помнит
о нем, она мне ответила: Радость... Когда он
входил в комнату, когда он вступал в дом,
когда он встречал незнакомого ему человека,
переливалось через край и заполняло душу