Страница 8 из 12
Но только хотел было я начать свою "биографию", а уже о цели то своей я сказал ему, как он прервал меня:
— Подожди, подожди! Сейчас не ходи. А придет время, тебя все равно не удержишь.
Вопрос сразу был кончен. И без биографии. Им, святым, довольно посмотреть, и они уже видят все. А Бог открывает им и будущее наше.
Я остановился. Рассказывать более нечего было. Монахом придется быть... Осталось лишь невыясненным: когда! И спрашивать опять нечего — сказано, "придет время". Нужно ждать.
А о. Исидор тем временем начал ставить маленький самоварчик — чашек на 5-6. Скоро он уже зашумел... А батюшка беспрерывно что-нибудь говорил или пел старческим дрожащим тенором. Рассказывал мне, какое у нас замечательное, у православных, Богослужение. Такого в мире нет.
Вспомнил при этом, как он послал по почте германскому императору Вильгельму наш православный Ирмологий (специальный сборник ирмосов на 8 гласов, с приложением и других песнопений, употребляемых на вечерне, утрени и литургии. — Прим. авт).
Кажется, после ему за это был выговор от обер-прокурора Синода.
Потом принимался петь — "Христос моя сила, Бог и Господь" (ирмос 6-го гласа).
Я после только стал понимать, что не случайно пел тогда святой старец: провидел и душу и жизнь мою. И знал, что мне единая надежда Христос Господь и Бог мой...
Самоварчик уже вскипел. Появились на столе и чашки. Батюшка полез в маленький сундучок — какие бывают у новобранцев-солдат, и вынул оттуда мне гостинцев — небольшой апельсин и уже довольно ссохшийся. Разрезал его, а там соку-то совсем уже мало было. Подал его мне. Потом вынул стаканчик с чем-то красным:
— А это нам варенье с тобою. Маловато его здесь. А там было всего лишь на палец от дна...
— Ну, ничего, — шутил он, — мы добавим! И тут же взял графин с квасом, дополнил стакан с клюквенным вареньем доверху и поставил на стол, все с приговорками: "Вот нам и варенье".
Так мы и пили чай с квасом.
Теперь-то я уже понимаю, что и сухой апельсин, и варенье с квасом, и то песнопение— находится в самой тесной связи с моею жизнью. Тогда же я не догадался искать смысла в его символических действиях... Очевидно, чего не хотел, по любви своей, сказать мне прямо, то он открывал в символах.
Так и преп. Серафим делал. Так поступил и батюшка Оптинский, о. Нектарий.
Выпили мы чаю. Он рассказал, что у него есть ручная лягушечка и мышки, которые вылазят из своих норок в полу, а он их кормит с руки.
А потом обратился ко мне с просьбой-желанием:
— Хотелось бы мне побывать у преподобного Серафима.
(Тогда он уже был прославлен).
— Да в чем же дело?
— Денег нет.
— А вот я летом получу деньги за напечатанную статью и свожу вас. Хотите, батюшка?
Так мы и условились. Как получу деньги, то напишу ему и приеду за ним.
С тем и уехал я домой на каникулы. Летом получил деньги и сразу написал о. Исидору, — предвкушая радость длительного общения с ним. Но в ответ получил неожиданно странное чужое письмо, подписанное каким-то Л-м, просившим у него помощи и жаловавшимся отчаянно на свою злосчастную судьбу.
На мой же вопрос о времени монашества вверху письма старческим дрожащим почерком, но очень красивым, почти каллиграфическим была приписана им лишь одна строчка: "заповедь Господня светла, просвещает очи". Слова из псалма царя Давида (Пс. 18, 9).
Прочитал я их и письмо просмотрел. И ничего не понял...
"Вероятно, — думалось мне, — у батюшки не хватило денег и на чистую бумагу, чтобы написать письмо, и он сделал подпись на чужом письме. Но почему же он не ответил даже о поездке к преп. Серафиму? Странно."
Доживши до конца каникул, я отправился в академию, и на пути решил снова заехать к о. Исидору. Поедет ли он к преп. Серафиму в Саров? При встрече я об этом сразу и спросил.
— А ты мое письмо-то получил?
— Получил, да вы там ничего почти не написали. Я не понял.
— Как же! Вот этому человеку, от которого письмо я тебе послал, и нужно помочь. Преп. Серафим не обидится на меня, а деньги, что для меня приготовил— ты на него израсходуй.
— А где же он?
— Да в Курске живет. В письме-то и адрес его написан.
— В Курске?— спрашиваю, — Значит туда ехать нужно?
— Вот и съезди туда, разыщи его, да помоги устроиться ему. Он — несчастный, безрукий. И письмо пишет левою рукою. Ему руку-то на заводе оторвало.
Тогда я понял, почему почерк письма большой и прямой, неуверенный.
Я получил благословение и немедленно отправился в Курск, где родился преп. Серафим. Где-то на краю Курска, в Ямской слободе, у нищей женщины, у которой кроме пустой хаты и полуслепого котенка ничего не было, — и нашел себе приют несчастный Л.
У нищей была внучка шестилетняя, Верочка. Бедные, бедные! Как они жили! Можно было судить уже и по котенку — все ребра у него были наперечет. Но какие обе кроткие... Святая нищета. И не роптали. Так и котенок — смотрит вам в глаза и лишь изредка жалобно замяукает, когда вы едите: "и мне дайте". А посмотришь на него, он стыдливо сомкнет глазки свои— точно и не он просил. И опять молчит кротко. А человек ест себе в полное удовольствие. Вот и в миру такая же разница бывает.
А избушка-то нищенская и сырая. До потолка головою достанешь.
И у такой-то нищей нашел себе пристанище другой бездомный, безрукий, несчастный.
У богатых ему не нашлось ни места, ни хлеба.
Познакомились. Потом пошли собирать помощь по богачам: задумали с ним лавочку открывать. Мало набрали. За жуликов, должно быть, нас больше принимали. Ничего не вышло...
Решили поехать к о. Исидору, посоветоваться.
Простился я со святыми нищими. И опять - в Гефсиманию. А характер-то у безрукого — отчаянный. И у меня смирения нет. Сколько раз с ним мы ссорились в пути!
Наконец, доехали. Было уже начало октября. И в Москве снег выпал. Холод стоял. Идем к келий о. Исидора. Я вошел первый, скинул галоши, а Л. еще в сенях оббивал свои сапоги от снега.
— Батюшка! — воспользовался я, пока был один с ним, — какой он трудный-то!
— Трудный?! — спокойно переспрашивает меня ласковый о. Исидор, — а ты думаешь, добро-то делать легко? Всякое добро делать трудно.
И в это время вошел и И.Ф.Л. Мы только что пред входом раздраженно о чем-то говорили с ним. Но как только он увидел о. Исидора, с ним произошло какое-то чудесное превращение: он улыбался радостно, сделался милым, и с любовью подошел к батюшке.
О. Исидор ласково благословил его.
— Садись, брат Иван, садись — спокойно и любезно указал он стул.
И.Ф. сел, все молча, улыбаясь.
— Ах, брат Иван, брат Иван!— грустно, сострадающе-ласково сказал батюшка, — как тебя Бог смирил, а ты все не смиряешься!
Здесь можно сказать, хотя бы кратко, о несчастном И.Ф. Сначала он был машинистом на Московско-Курской железной дороге. Но, по-видимому, благодаря крайне неуживчивому характеру своему, он там не ужился. После поступил он на завод к какому-то еврею в Киеве. Тот предложил начать работу на второй день Пасхи. И.Ф. согласился, хотя другие не желали. Во время работы он увидел, что приводной ремень может соскочить с махового колеса. Желая поправить его на ходу, он неосторожно приблизился и был втянут машиною.
Ему оторвало правую руку совсем, порезало спину, а на левой руке остались лишь большой палец да половина указательного. Едва не скончался... Суд определил ему или пожизненную пенсию от хозяина, или единовременное удовлетворение. Он, конечно, согласился на второе. Но скоро все прожил. И остался без денег и без рук. Во всем прочем он был человек очень здоровый, высокий и красивый. И лишь ранняя лысина — ему тогда было около 30 лет,— еще более открывала большой лоб его. По разным местам долго скитался он калекою. И уж
не знаю как он попал в Гефсиманский скит к о. Исидору... А батюшка особенно примечал людей несчастных, выброшенных из колеи жизни, как говорится — потерянных. Какой-то бывший московский адвокат, исключенный не за хорошие дела своею корпорацией, хотел покончить с собой, но был пригрет батюшкой и спасался им.
Всякие бедные, нищие из Сергиевского Посада встречали в нем покровителя. Нередко он не в урочное время ходил к ним, чтобы утешить, как-нибудь помочь.
Ему за то делались выговора от игумена, но он продолжал делать свое дело милосердия. Зимою из рук кормил мерзнущих воробьев.
Вот к нему-то, как к солнцу теплому, и привел Бог несчастного калеку. И с той поры И.Ф. так привязался к батюшке, что собственно им, можно сказать, и жил.