Пристрастие

И это удалось. Перед войной была создана знаменитая "катюша". Ни одна армия не имела такой ракетной артиллерии, кроме советской. И очень нескоро она была создана у союзников. А фашисты так и не смогли повторить "катюшу", хотя и имели трофейные образцы — как ни пытались, ничего не вышло. Результат многолетней сложной работы, "катюша" родилась из авиации: многоствольные ракетные установки для стрельбы ставили на самолеты и испытывали. Они нашли боевое применение и во время боев на Халхин-Голе и показали свою эффективность. Просто надо было переставить их на автомобили — вот и вся "катюша", хотя эффективность нового оружия сначала недооценивалась.

Или Ил-2. Ведь этот бронированный штурмовик не имел никаких аналогов за границей. Больше того, наши чиновники из наркомата даже запретили Илюшину его делать, потому что у самолета была недостаточная скорость, высота — в общем, по формальным анкетным параметрам он не проходил. Самолет сделали втайне от министерства, на свободных мощностях, проще говоря, на общественных началах; сейчас мало кто знает об этом.

Пример третий: герой войны танк Т-34. Все считают, что это лучший танк мировой войны. Он был сделан у нас и при этом, совершенно неожиданно для всех специалистов, на нем оказался дизель. Этого не было раньше в принципе — все танки того времени западного образца работали на бензиновых моторах и легко сгорали.

Короче говоря, молодые ученые того времени — и очень смелые, я бы даже сказал, очень наглые и отчаянные ученые — не пытались догнать Запад. Это сейчас пытаются — и совершают большую ошибку: надо его не только догонять, но и делать то, чего он не делает. Но для этого, конечно, нужны и голова, и энергия, и любовь к своему делу. Кроме того, чего сейчас нет — деятельной поддержки руководства страны.

В целом же во время Великой Отечественной войны у нас технического превосходства не было; в каких-то компонентах был тот же уровень, в каких-то у нас дело было лучше, в других — у противника. Это нормальное явление. Но в целом это были равносильные в смысле технической вооруженности, научного потенциала, использованного для вооружения, примерно равноценные армии. И наша армия, и американская, и английская, и французская, и немецкая были, конечно, одного класса — заведомо слабее была итальянская. В ракетной артиллерии, как уже говорилось, в отдельных конкретных образцах вооружений типа среднего танка мы были явно выше не только противника, но и союзников. По каким-то другим видам вооружений, может, было и наоборот. Например, дальние бомбардировщики американцев и англичан были лучше наших. К сожалению, средства связи у нас с самого начала войны были хуже, чем у противника. Это относится к боевому управлению. Скажем, в начале войны наши летчики не могли переговариваться друг с другом — не было радиосвязи между самолетами. Сигналы шли от ведущего к ведомому то покачиванием крыльев, то еще какими-то странными способами. В ходе войны это отставание мы пытались преодолеть, но во всем выйти на передовые позиции не смогли.

Надо, к сожалению, отметить, что отставание приборной техники у нас традиционно. С довоенных времен и до сих пор это считается чем-то второстепенным: связь, приборы управления, навигационные приборы. Сначала в глазах Сталина, потом — членов политбюро или военного командования. Они считали, что главное — это скорость самолета, высота полета, количество бомб, которое самолет может взять с собой, количество пулеметов и так далее. А вот будет стрелочка качаться так или по-другому на приборе, или какой там передатчик будет стоять — это считалось пустяками. И привело к тому, что мы сейчас недопустимо отстаем в этой области. Может быть, только в последние годы политика меняется, но я бы не сказал, что существенно.

Вспоминая то время, могу добавить, что люди тогда работали днем и ночью, без выходных. Об этом уже много написано, но так было на самом деле и, что удивительно, носило всеобщий характер. Тогда было неприлично уйти с работы вовремя, это считалось дурным тоном.

Мне могут возразить, что тогда было авторитарное руководство страной. Но во время войны авторитарное руководство необходимо, оно было во всех воюющих странах, и многие считают, что именно это помогло нам победить Германию.

В Германии, где была частная собственность, нельзя было так командовать заводами, как командовали мы. Темпы создания нашей индустрии на востоке страны после эвакуации заводов были настолько высоки, что и представить трудно. Все это было бы невозможно без очень строгого, централизованного, авторитарного руководства всем хозяйством, в том числе и промышленностью.

Такая "командная экономика" — не изобретение большевиков. Ее придумали в кайзеровской Германии, и она помогала немцам держаться в годы первой мировой войны, а потом ее приняли все страны. У нас установление жесткой командной экономики в силу отсутствия частной собственности происходило "естественнее", чем в других странах. Ошибка наша была в том, что после окончания войны авторитарное руководство промышленностью продолжалось. Я говорю сейчас именно о промышленности — там было нужно перейти на новые пути управления.

А нами по-прежнему управляли чиновники, которые, сидя в Москве, предписывали, сколько 20-миллиметровых гвоздей нужно делать во Владивостоке. Но не все ли равно сколько? Абсолютное подчинение центру по всем мелочам — глупость. Что было хорошо во время войны, в мирное время стало тормозом.

Германия, как только закончилась война, тут же бросила командную экономику. И после первой мировой бросила, и после второй. И все страны бросили, отказались от нее, когда перешли к нормальной мирной жизни. А у нас, наоборот, усилили ее. С моей точки зрения, это была грубейшая ошибка.

И, тем не менее, победили во второй мировой войне мы. И эта победа была не национальным событием — событием только русской истории, — это было событием мирового масштаба. И конечно, история не может не сохранить такой факт, как победа над фашизмом в самом широком смысле слова.

Мне представляется, что это явление того же класса, что и победа над Наполеоном, очень крупное явление. Недаром эту войну тоже назвали Отечественной. Это был не пропагандистский ход, это на самом деле было так, ведь вопрос ставился о возможности дальнейшего существования нашей страны.

Конечно, сыграл свою роль и национальный характер. Я хорошо помню, я уже был взрослым, что ни у меня, ни у кого из людей, которых я знал, не было ни малейшего сомнения в нашей победе. Удивительный факт, я сейчас только начинаю это осознавать. Вот мы отступаем, отступаем, отступаем, эвакуация, город за городом сдают, Ленинград в блокаде, Москву вот-вот возьмут, но ни у кого нет сомнения в победе. Это, наверное, и есть национальный характер. Очень важно, когда весь народ верит в победу. Я не говорю о начальниках, начальники с трибун могут провозглашать что угодно, но в простом народе в самые тяжелые моменты я не слышал даже ноты сомнения. Может быть, в оккупации и были другие настроения, я не знаю, я там не был. Но в прифронтовой Москве, в момент осады, ни у кого не было сомнения в победе. И только сейчас я задаю себе вопрос: а почему, собственно? Боялись КГБ или, как тогда там называлось, НКВД? Так это на улице нельзя было сказать, но дома все-таки можно. Но и дома, в семье, никто не говорил: "Братцы, у нас плохо, надо что-то делать, мы проиграли". Не было этого, и я отношу это к национальному характеру, который сыграл, конечно, огромную роль. И пушкинскому "остервенение народа" я придаю именно этот смысл: поразительная всеобщая уверенность в победе! Сегодня понять это трудно — тогда мне это казалось естественным.

В 1945 году кончилась война. В 1995 году мы отпраздновали 50-летие Победы. Живем практически уже в другой стране. Казалось бы, за эти 50 лет наша страна должна была совершить решительное продвижение вперед, стать примером всему человечеству. Что-то в этом смысле действительно началось: покорение космоса было начато СССР. Но потом страна двинулась куда-то "вкось".

Сейчас стало "модным" ругать прошлое. Это неизбежно, когда сегодняшним похвалиться нельзя. Руководители нашей страны (и нынешние, и недавнего прошлого) показали свою полную неспособность предвидеть будущее и планировать стратегическое развитие страны на десятилетия вперед. Китайцам в этом смысле повезло.

Когда китайцы утверждают, что через 20 лет их юань будет цениться выше американского доллара, я им верю. "Новые китайцы" резко отличаются от "новых русских' в лучшую сторону. Я предвижу великое будущее Китая. И очень больно видеть, как огромные жертвы и усилия старшего поколения, вынесшего войну, привели у нас не к возникновению процветающей страны, а к прямо противоположному результату.

Безразличие к будущему России, которое можно сегодня наблюдать среди руководителей, "элиты"

Мы стремительно становимся провинцией, а те достижения, о которых иногда пишут газеты, - это объедки со стола Советского Союза — ведь создание современного образца оружия длится несколько лет.

Все, о чем я пишу, хорошо известно, об этом повествуют средства массовой информации, но мало что от этого меняется. Тем, кто определяет финансовую политику страны, важнее доллары на Западе, чем в своей стране. Я хорошо знаком с американским миллиардером и, как его иногда называют, "финансовым гением" Соросом. Он часто бывает в нашей стране и, конечно, понимает в современном рыночном обществе больше, чем наши руководители. Он называет то, что создали у нас, не современной рыночной экономикой, а "грабительским капитализмом" и говорил мне, что этот "грабительский" характер нашего рынка, скорее всего, приведет к гибели страны. Он считает, что разрыв между бедными и богатыми у нас совершенно недопустимо велик и свидетельствует о полном банкротстве экономической политики наших руководителей.

В связи со всем сказанным выше утверждения, что у страны нет денег на самое необходимое, вызывают лишь улыбку. Они есть, их много, но идут они не на нужды страны, а "грабителям". Что ж, это закономерный итог недальновидной - а может быть, как раз очень дальновидной! — политики.