Преступление и наказание

-- Да что это! Да где это я стою! -- проговорила она в глубоком недоумении, как будто еще не придя в себя, -- да как вы, вы, такой... могли на это решиться?.. Да что это!

-- Ну да, чтобы ограбить. Перестань, Соня! -- как-то устало и даже как бы с досадой ответил он.

Соня стояла как бы ошеломленная, но вдруг вскричала:

-- Ты был голоден! ты... чтобы матери помочь? Да?

-- Нет, Соня, нет, -- бормотал он, отвернувшись и свесив голову, -- не был я так голоден... я действительно хотел помочь матери, но... и это не совсем верно... не мучь меня, Соня!

Соня всплеснула руками.

-- Да неужель, неужель это все взаправду! Господи, да какая ж это правда! Кто же этому может поверить?.. И как же, как же вы сами последнее отдаете, а убили, чтоб ограбить! А!.. -- вскрикнула она вдруг, -- те деньги, что Катерине Ивановне отдали... те деньги... Господи, да неужели ж и те деньги...

-- Нет, Соня, -- торопливо прервал он, -- эти деньги были не те, успокойся! Эти деньги мне мать прислала, через одного купца, и получил я их больной, в тот же день, как и отдал... Разумихин видел... он же и получал за меня... эти деньги мои, мои собственные, настоящие мои.

Соня слушала его в недоумении и из всех сил старалась что-то сообразить.

-- А те деньги... я, впрочем, даже и не знаю, были ли там и деньги-то, -- прибавил он тихо и как бы в раздумье, -- я снял у ней тогда кошелек с шеи, замшевый... полный, тугой такой кошелек... да я не посмотрел в него; не успел, должно быть... Ну а вещи, какие-то все запонки да цепочки, -- я все эти вещи и кошелек на чужом одном дворе, на В-м проспекте под камень схоронил, на другое же утро... Все там и теперь лежит...

Соня из всех сил слушала.

-- Ну, так зачем же... как же вы сказали: чтоб ограбить, а сами ничего не взяли? -- быстро спросила она, хватаясь за соломинку.

-- Не знаю... я еще не решил -- возьму или не возьму эти деньги, -- промолвил он, опять как бы в раздумье, и вдруг, опомнившись, быстро и коротко усмехнулся. -- Эх, какую я глупость сейчас сморозил, а?

У Сони промелькнула было мысль: "Не сумасшедший ли?" Но тотчас же она ее оставила: нет, тут другое. Ничего, ничего она тут не понимала!

-- Знаешь, Соня, -- сказал он вдруг с каким-то вдохновением, -- знаешь, что я тебе скажу: если б только я зарезал из того, что голоден был, -- продолжал он, упирая в каждое слово и загадочно, но искренно смотря на нее, -- то я бы теперь... счастлив был! Знай ты это!

-- И что тебе, что тебе в том, -- вскричал он через мгновение с каким-то даже отчаянием, -- ну что тебе в том, если б я и сознался сейчас, что дурно сделал? Ну что тебе в этом глупом торжестве надо мною? Ах, Соня, для того ли я пришел к тебе теперь!

Соня опять хотела было что-то сказать, но промолчала.

-- Потому я и звал с собою тебя вчера, что одна ты у меня и осталась.

-- Куда звал? -- робко спросила Соня.

-- Не воровать и не убивать, не беспокойся, не за этим, -- усмехнулся он едко, -- мы люди розные... И знаешь, Соня, я ведь только теперь, только сейчас понял: куда тебя звал вчера? А вчера, когда звал, я и сам не понимал куда. За одним и звал, за одним приходил: не оставить меня. Не оставишь, Соня?

Она стиснула ему руку.

-- И зачем, зачем я ей сказал, зачем я ей открыл! -- в отчаянии воскликнул он через минуту, с бесконечным мучением смотря на нее, -- вот ты ждешь от меня объяснений, Соня, сидишь и ждешь, я это вижу; а что я скажу тебе? Ничего ведь ты не поймешь в этом, а только исстрадаешься вся... из-за меня! Ну вот, ты плачешь и опять меня обнимаешь, -- ну за что ты меня обнимаешь? За то, что я сам не вынес и на другого пришел свалить: "страдай и ты, мне легче будет!" И можешь ты любить такого подлеца?

-- Да разве ты тоже не мучаешься? -- вскричала Соня.

Опять то же чувство волной хлынуло в его душу и опять на миг размягчило ее.

-- Соня, у меня сердце злое, ты это заметь: этим можно многое объяснить. Я потому и пришел, что зол. Есть такие, которые не пришли бы. А я трус и... подлец! Но... пусть! все это не то... Говорить теперь надо, а я начать не умею...

Он остановился и задумался.

-- Э-эх, люди мы розные! -- вскричал он опять, -- не пара. И зачем, зачем я пришел! Никогда не прощу себе этого!

-- Нет, нет, это хорошо, что пришел! -- восклицала Соня, -- это лучше, чтоб я знала! Гораздо лучше!

Он с болью посмотрел на нее.

-- А что и в самом деле! -- сказал он, как бы надумавшись, -- ведь это ж так и было! Вот что: я хотел Наполеоном сделаться, оттого и убил... Ну, понятно теперь?

-- Н-нет, -- наивно и робко прошептала Соня, -- только... говори, говори! Я пойму, я про себя все пойму! -- упрашивала она его. -- Поймешь? Ну, хорошо, посмотрим!

Он замолчал и долго обдумывал.

-- Штука в том: я задал себе один раз такой вопрос: что если бы, например, на моем месте случился Наполеон и не было бы у него, чтобы карьеру начать, ни Тулона, ни Египта, ни перехода через Монблан, а была бы вместо этих красивых и монументальных вещей просто-запросто одна какая-нибудь смешная старушонка, легистраторша, которую вдобавок надо убить, чтоб из сундука у ней деньги стащить (для карьеры-то, понимаешь?), ну, так решился ли бы он на это, если бы другого выхода не было? Не покоробился ли бы оттого, что это уж слишком не монументально и... и грешно? Ну, так я тебе говорю, что на этом "вопросе" я промучился ужасно долго, так что ужасно стыдно мне стало, когда я наконец догадался (вдруг как-то), что не только его не покоробило бы, но даже и в голову бы ему не пришло, что это не монументально... и даже не понял бы он совсем: чего тут коробиться? И уж если бы только не было ему другой дороги, то задушил бы так, что и пикнуть бы не дал, без всякой задумчивости!.. Ну и я... вышел из задумчивости... задушил... по примеру авторитета... И это точь-в-точь так и было! Тебе смешно? Да, Соня, тут всего смешнее то, что, может, именно оно так и было...

Соне вовсе не было смешно.

-- Вы лучше говорите мне прямо... без примеров, -- еще робче и чуть слышно попросила она.

Он поворотился к ней, грустно посмотрел на нее и взял ее за руки.

-- Ты опять права, Соня. Это все ведь вздор, почти одна болтовня! Видишь: ты ведь знаешь, что у матери моей почти ничего нет. Сестра получила воспитание, случайно, и осуждена таскаться в гувернантках. Все их надежды были на одного меня. Я учился, но содержать себя в университете не мог и на время принужден был выйти. Если бы даже и так тянулось, то лет через десять, через двенадцать (если б обернулись хорошо обстоятельства) я все-таки мог надеяться стать каким-нибудь учителем или чиновником, с тысячью рублями жалованья... (Он говорил как будто заученное.) А к тому времени мать высохла бы от забот и от горя, и мне все-таки не удалось бы успокоить ее, а сестра... ну, с сестрой могло бы еще и хуже случиться!.. Да и что за охота всю жизнь мимо всего проходить и от всего отвертываться, про мать забыть, а сестрину обиду, например, почтительно перенесть? Для чего? Для того ль, чтоб, их схоронив, новых нажить -- жену да детей, и тоже потом без гроша и без куска оставить? Ну... ну, вот я и решил, завладев старухиными деньгами, употребить их на мои первые годы, не мучая мать, на обеспечение себя в университете, на первые шаги после университета, -- и сделать все это широко, радикально, так чтоб уж совершенно всю новую карьеру устроить и на новую, независимую дорогу стать... Ну... ну, вот и все... Ну, разумеется, что я убил старуху, -- это я худо сделал... ну, и довольно!

В каком-то бессилии дотащился он до конца рассказа и поник головой.

-- Ох, это не то, не то, -- в тоске восклицала Соня, -- и разве можно так... нет, это не так, не так!

-- Сама видишь, что не так!.. А я ведь искренно рассказал, правду!

-- Да какая ж это правда! О господи!

-- Я ведь только вошь убил, Соня, бесполезную, гадкую, зловредную.

-- Это человек-то вошь!

-- Да ведь и я знаю, что не вошь, -- ответил он, странно смотря на нее. -- А впрочем, я вру, Соня, -- прибавил он, -- давно уже вру... Это все не то; ты справедливо говоришь. Совсем, совсем, совсем тут другие причины!.. Я давно ни с кем не говорил, Соня... Голова у меня теперь очень болит.