Страница 73 из 126
-- Не знаю, -- грустно произнесла Соня.
-- Они там останутся?
-- Не знаю, они на той квартире должны; только хозяйка, слышно, говорила сегодня, что отказать хочет, а Катерина Ивановна говорит, что и сама ни минуты не останется.
-- С чего ж это она так храбрится? На вас надеется?
-- Ах нет, не говорите так!.. Мы одно, заодно живем, -- вдруг опять взволновалась и даже раздражилась Соня, точь-в-точь как если бы рассердилась канарейка или какая другая маленькая птичка. -- Да и как же ей быть? Ну как же, как же быть? -- спрашивала она, горячась и волнуясь. -- А сколько, сколько она сегодня плакала! У ней ум мешается, вы этого не заметили? Мешается; то тревожится, как маленькая, о том, чтобы завтра все прилично было, закуски были и все... то руки ломает, кровью харкает, плачет, вдруг стучать начнет головой об стену, как в отчаянии. А потом опять утешится, на вас она все надеется: говорит, что вы теперь ей помощник и что она где-нибудь немного денег займет и поедет в свой город, со мною, и пансион для благородных девиц заведет, а меня возьмет надзирательницей, и начнется у нас совсем новая, прекрасная жизнь, и целует меня, обнимает, утешает, и ведь так верит! так верит фантазиям-то! Ну разве можно ей противоречить? А сама-то весь-то день сегодня моет, чистит, чинит корыто сама, с своею слабенькою-то силой, в комнату втащила, запыхалась, так и упала на постель; а то мы в ряды еще с ней утром ходили, башмачки Полечке и Лене купить, потому у них все развалились, только у нас денег-то и недостало по расчету, очень много недостало, а она такие миленькие ботиночки выбрала, потому у ней вкус есть, вы не знаете...
Тут же в лавке так и заплакала, при купцах-то, что недостало... Ах, как было жалко смотреть.
-- Ну и понятно после того, что вы... так живете, -- сказал с горькою усмешкой Раскольников.
-- А вам разве не жалко? Не жалко? -- вскинулась опять Соня, -- ведь вы, я знаю, вы последнее сами отдали еще ничего не видя. А если бы вы все-то видели, о господи! А сколько, сколько раз я ее в слезы вводила! Да на прошлой еще неделе! Ох, я! Всего за неделю до его смерти. Я жестоко поступила! И сколько, сколько раз я это делала. Ах как теперь целый день вспоминать было больно!
Соня даже руки ломала говоря, от боли воспоминания.
-- Это вы-то жестокая?
-- Да я, я! Я пришла тогда, -- продолжала она плача, -- а покойник и говорит: "прочти мне, говорит, Соня, у меня голова что-то болит, прочти мне... вот книжка", у Лебезятникова, тут живет, он такие смешные книжки все доставал. А я говорю: "мне идти пора", так и не хотела прочесть, а зашла я к ним, главное чтоб воротнички показать Катерине Ивановне; мне Лизавета, торговка, воротнички и нарукавнички дешево принесла, хорошенькие, новенькие и с узором. А Катерине Ивановне очень понравились, она надела и в зеркало посмотрела на себя, и очень, очень ей понравились: "подари мне, говорит, их, Соня, пожалуйста". Пожалуйста попросила, и уж так ей хотелось. А куда ей надевать? Так: прежнее, счастливое время только вспомнилось! Смотрится на себя в зеркало, любуется, и никаких-то, никаких-то у ней платьев нет, никаких-то вещей, вот уж сколько лет! И ничего-то она никогда ни у кого не попросит; гордая, сама скорей отдаст последнее, а тут вот попросила, -- так уж ей понравились! А я и отдать пожалела, "на что вам, говорю, Катерина Ивановна?" Так и сказала, "на что". Уж этого-то не надо было бы ей говорить! Она так на меня посмотрела, и так ей тяжело-тяжело стало, что я отказала, и так это было жалко смотреть... И не за воротнички тяжело, а за то, что я отказала, я видела. Ах, так бы, кажется, теперь все воротила, все переделала, все эти прежние слова... Ох, я... да что!.. вам ведь все равно!
-- Эту Лизавету торговку вы знали?
-- Да... А вы разве знали? -- с некоторым удивлением переспросила Соня.
-- Катерина Ивановна в чахотке, в злой; она скоро умрет, -- сказал Раскольников, помолчав и не ответив на вопрос.
-- Ох, нет, нет, нет! -- И Соня бессознательным жестом схватила его за обе руки, как бы упрашивая, чтобы нет.
-- Да ведь это ж лучше, коль умрет.
-- Нет, не лучше, не лучше, совсем не лучше! -- испуганно и безотчетно повторяла она.
-- А дети-то? Куда ж вы тогда возьмете их, коль не к вам?
-- Ох, уж не знаю! -- вскрикнула Соня почти в отчаянии и схватилась за голову. Видно было, что эта мысль уж много-много раз в ней самой мелькала, и он только вспугнул опять эту мысль.
-- Ну а коль вы, еще при Катерине Ивановне, теперь, заболеете и вас в больницу свезут, ну что тогда будет? -- безжалостно настаивал он.
-- Ах, что вы, что вы! Этого-то уж не может быть! -- и лицо Сони искривилось страшным испугом.
-- Как не может быть? -- продолжал Раскольников с жесткой усмешкой, -- не застрахованы же вы? Тогда что с ними станется? На улицу всею гурьбой пойдут, она будет кашлять и просить, и об стену где-нибудь головой стучать, как сегодня, а дети плакать... А там упадет, в часть свезут, в больницу, умрет, а дети...
-- Ох, нет!.. Бог этого не попустит! -- вырвалось наконец из стесненно груди у Сони. Она слушала, с мольбой смотря на него и складывая в немой просьбе руки, точно от него все и зависело.
Раскольников встал и начал ходить по комнате. Прошло с минуту. Соня стояла, опустив руки и голову, в страшной тоске.
-- А копить нельзя? На черный день откладывать? -- спросил он, вдруг останавливаясь перед ней.
-- Нет, -- прошептала Соня.
-- Разумеется, нет! А пробовали? -- прибавил он чуть не с насмешкой.
-- Пробовала.
-- И сорвалось! Ну, да разумеется! Что и спрашивать!
И опять он пошел по комнате. Еще прошло с минуту.
-- Не каждый день получаете-то?
Соня больше прежнего смутилась, и краска ударила ей опять в лицо.
-- Нет, -- прошептала она с мучительным усилием.
-- С Полечкой, наверно, то же самое будет, -- сказал он вдруг.
-- Нет! нет! Не может быть, нет! -- как отчаянная, громко вскрикнула Соня, как будто ее вдруг ножом ранили. -- Бог, бог такого ужаса не допустит!..
-- Других допускает же.
-- Нет, нет! Ее бог защитит, бог!.. -- повторяла она, не помня себя.
-- Да, может, и бога-то совсем нет, -- с каким-то даже злорадством ответил Раскольников, засмеялся и посмотрел на нее.
Лицо Сони вдруг страшно изменилось: по нем пробежали судороги. С невыразимым укором взглянула она на него, хотела было что-то сказать, но ничего не могла выговорить и только вдруг горько-горько зарыдала, закрыв руками лицо.
-- Вы говорите, У Катерины Ивановны ум мешается; у вас самой ум мешается, -- проговорил он после некоторого молчания.
Прошло минут пять. Он все ходил взад и вперед, молча и не взглядывая на нее. Наконец подошел к ней; глаза его сверкали. Он взял ее обеими руками за плечи и прямо посмотрел в ее плачущее лицо. Взгляд его был сухой, воспаленный, острый, губы его сильно вздрагивали... Вдруг он весь быстро наклонился и, припав к полу, поцеловал ее ногу. Соня в ужасе от него отшатнулась, как от сумасшедшего. И действительно, он смотрел как совсем сумасшедший.
-- Что вы, что вы это? Передо мной! -- пробормотала она, побледнев, и больно-больно сжало вдруг ей сердце.
Он тотчас же встал.
-- Я не тебе поклонился, я всему страданию человеческому поклонился, -- как-то дико произнес он и отошел к окну. -- Слушай, -- прибавил он, воротившись к ней через минуту, -- я давеча сказал одному обидчику, что он не стоит одного твоего мизинца... и что я моей сестре сделал сегодня честь, посадив ее рядом с тобою.
-- Ах, что вы это им сказали! И при ней? -- испуганно вскрикнула Соня, -- сидеть со мной! Честь! Да ведь я... бесчестная... я великая, великая грешница! Ах, что вы это сказали!
-- Не за бесчестие и грех я сказал это про тебя, а за великое страдание твое. А что ты великая грешница, то это так, -- прибавил он почти восторженно, -- а пуще всего, тем ты грешница, что понапрасну умертвила и предала себя. Еще бы это не ужас! Еще бы не ужас, что ты живешь в этой грязи, которую так ненавидишь, и в то же время знаешь сама (только стоит глаза раскрыть), что никому ты этим не помогаешь и никого ни от чего не спасаешь! Да скажи же мне наконец, -- проговорил он, почти в исступлении, -- как этакой позор и такая низость в тебе рядом с другими противоположными и святыми чувствами совмещаются? Ведь справедливее, тысячу раз справедливее и разумнее было бы прямо головой в воду и разом покончить!