Преступление и наказание

-- Нет, не передам.

-- В таком случае, Родион Романович, я сам принужден буду добиваться свидания личного, а стало быть, беспокоить.

-- А если я передам, вы не будете добиваться свидания личного?

-- Не знаю, право, как вам сказать. Видеться один раз я бы очень желал.

-- Не надейтесь.

-- Жаль. Впрочем, вы меня не знаете. Вот, может, сойдемся поближе.

-- Вы думаете, что мы сойдемся поближе?

-- А почему ж бы и нет? -- улыбнувшись сказал Свидригайлов, встал и взял шляпу, -- я ведь не то чтобы так уж очень желал вас беспокоить и, идя сюда, даже не очень рассчитывал, хотя, впрочем, физиономия ваша еще давеча утром меня поразила...

-- Где вы меня давеча утром видели? -- с беспокойством спросил Раскольников.

-- Случайно-с... Мне все кажется, что в вас есть что-то к моему подходящее... Да не беспокойтесь, я не надоедлив; и с шулерами уживался, и князю Свирбею, моему дальнему родственнику и вельможе, не надоел, и об Рафаэлевой Мадонне госпоже Прилуковой в альбом сумел написать, и с Марфой Петровной семь лет безвыездно проживал, и в доме Вяземского на Сенной в старину ночевывал, и на шаре с Бергом, может быть, полечу.

-- Ну, хорошо-с. Позвольте спросить, вы скоро в путешествие отправитесь?

-- В какое путешествие?

-- Ну да в "вояж"-то этот... Вы ведь сами сказали.

-- В вояж? Ах, да!.. в самом деле, я вам говорил про вояж... Ну, это вопрос обширный... А если б знали вы, однако ж, об чем спрашиваете! -- прибавил он и вдруг громко и коротко рассмеялся. -- Я, может быть, вместо вояжа-то женюсь; мне невесту сватают.

-- Здесь?

-- Да.

-- Когда это вы успели?

-- Но с Авдотьей Романовной однажды повидаться весьма желаю. Серьезно прошу. Ну, до свидания... ах, да! Ведь вот что забыл! Передайте, Родион Романович, вашей сестрице, что в завещании Марфы Петровны она упомянута в трех тысячах. Это положительно верно. Марфа Петровна распорядилась за неделю до смерти, и при мне дело было. Недели через две-три Авдотья Романовна может и деньги получить.

-- Вы правду говорите?

-- Правду. Передайте. Ну-с, ваш слуга. Я ведь от вас очень недалеко стою.

Выходя, Свидригайлов столкнулся в дверях с Разумихиным.

II.

Было уж почти восемь часов; оба спешили к Бакалееву, чтобы прийти раньше Лужина.

-- Ну, кто ж это был? -- спросил Разумихин, только что вышли на улицу.

-- Это был Свидригайлов, тот самый помещик, в доме которого была обижена сестра, когда служила у них гувернанткой. Через его любовные преследования она от них вышла, выгнанная его женой, Марфой Петровной. Эта Марфа Петровна просила потом у Дуни прощения, а теперь вдруг умерла. Это про нее давеча говорили. Не знаю почему, я этого человека очень боюсь. Он приехал тотчас после похорон жены. Он очень странный и на что-то решился... Он как будто что-то знает... От него надо Дуню оберегать... вот это я и хотел сказать тебе, слышишь?

-- Оберегать! Что ж он может против Авдотьи Романовны? Ну, спасибо тебе, Родя, что мне так говоришь... Будем, будем оберегать!.. Где живет?

-- Не знаю.

-- Зачем не спросил? Эх, жаль! Впрочем, узнаю!

-- Ты его видел? -- спросил Раскольников после некоторого молчания.

-- Ну да, заметил; твердо заметил.

-- Ты его точно видел? Ясно видел? -- настаивал Раскольников.

-- Ну да, ясно помню; из тысячи узнаю, я памятлив на лица.

Опять помолчали.

-- Гм... то-то... -- пробормотал Раскольников. -- А то знаешь... мне подумалось... мне все кажется... что это может быть и фантазия.

-- Да про что ты? Я тебя не совсем хорошо понимаю.

-- Вот вы все говорите, -- продолжал Раскольников, скривив рот в улыбку, -- что я помешанный; мне и показалось теперь, что, может быть, я в самом деле помешанный и только призрак видел!

-- Да что ты это?

-- А ведь кто знает! Может, я и впрямь помешанный, и все, что во все эти дни было, все, может быть, так только, в воображении...

-- Эх, Родя! Расстроили тебя опять!.. Да что он говорил, с чем приходил?

Раскольников не отвечал, Разумихин подумал с минуту.

-- Ну, слушай же мой отчет, -- начал он. -- Я к тебе заходил, ты спал. Потом обедали, а потом я пошел к Порфирию. Заметов все у него. Я было хотел начать, и ничего не вышло. Все не мог заговорить настоящим образом. Они точно не понимают и понять не могут, но вовсе не конфузятся. Отвел я Порфирия к окну и стал говорить, но опять отчего-то не так вышло: он смотрит в сторону, и я смотрю в сторону. Я, наконец, поднес к его роже кулак и сказал, что размозжу его, по-родственному. Он только посмотрел на меня. Я плюнул и ушел, вот и все. Очень глупо. С Заметовым я ни слова. Только видишь: я думал, что подгадил, а мне, сходя с лестницы, мысль одна пришла, так и осенила меня: из чего мы с тобой хлопочем? Ведь если б тебе опасность была, или там что-нибудь, ну конечно. А ведь тебе что! Ты тут ни при чем, так наплевать на них; мы же над ними насмеемся потом, а я бы на твоем месте их еще мистифицировать стал. Ведь как им стыдно-то потом будет! Плюнь; потом и поколотить можно будет, а теперь посмеемся!

-- Разумеется, так! -- ответил Раскольников. "А что-то ты завтра скажешь?" -- подумал он про себя. Странное дело, до сих пор еще ни разу не приходило ему в голову: "что подумает Разумихин, когда узнает?" Подумав это, Раскольников пристально поглядел на него. Теперешним же отчетом Разумихина о посещении Порфирия он очень немного был заинтересован: так много убыло с тех пор и прибавилось!..

В коридоре они столкнулись с Лужиным: он явился ровно в восемь часов и отыскивал нумер, так что все трое вошли вместе, но не глядя друг на друга и не кланяясь. Молодые люди прошли вперед, а Петр Петрович, для приличия, замешкался несколько в прихожей, снимая пальто. Пульхерия Александровна тотчас же вышла встретить его на пороге. Дуня здоровалась с братом.

Петр Петрович вошел и довольно любезно, хотя и с удвоенною солидностью, раскланялся с дамами. Впрочем, смотрел так, как будто немного сбился и еще не нашелся. Пульхерия Александровна, тоже как будто сконфузившаяся, тотчас же поспешила рассадить всех за круглым столом, на котором кипел самовар. Дуня и Лужин поместились напротив друг друга по обоим концам стола. Разумихин и Раскольников пришлись напротив Пульхерии Александровны -- Разумихин ближе к Лужину, а Раскольников подле сестры.

Наступило мгновенное молчание. Петр Петрович не спеша вынул батистовый платок, от которого понесло духами, и высморкался с видом хотя и добродетельного, но все же несколько оскорбленного в своем достоинстве человека, и притом твердо решившегося потребовать объяснений. Ему еще в передней пришла было мысль: не снимать пальто и уехать и тем скоро и внушительно наказать обеих дам, так чтобы разом дать все почувствовать. Но он не решился. Притом этот человек не любил неизвестности, а тут надо было разъяснить: если так явно нарушено его приказание, значит, что-нибудь да есть, а стало быть, лучше наперед узнать; наказать же всегда будет время, да и в его руках.

-- Надеюсь, путешествие прошло благополучно? -- официально обратился он к Пульхерии Александровне.

-- Слава богу, Петр Петрович.

-- Весьма приятно-с. И Авдотья Романовна тоже не устали?

-- Я-то молода и сильна, не устану, а мамаше так очень тяжело было, -- отвечала Дунечка.

-- Что делать-с; наши национальные дороги весьма длинны. Велика так называемая "матушка Россия"... Я же, при всем желании, никак не мог вчера поспешить к встрече. Надеюсь, однако, что все произошло без особых хлопот?

-- Ах, нет, Петр Петрович, мы были очень обескуражены, -- с особой интонацией поспешила заявить Пульхерия Александровна, -- и если б сам бог, кажется, не послал нам вчера Дмитрия Прокофьича, то мы просто бы так и пропали. Вот они, Дмитрий Прокофьич Разумихин, -- прибавила она, рекомендуя его Лужину.

-- Как же, имел удовольствие... вчера, -- пробормотал Лужин, неприязненно покосившись на Разумихина, затем нахмурился и примолк. Да и вообще Петр Петрович принадлежал к разряду людей, по-видимому чрезвычайно любезных в обществе и особенно претендующих на любезность, но которые, чуть что не по них, тотчас же и теряют все свои средства и становятся похожими скорее на мешки с мукой, чем на развязных и оживляющих общество кавалеров. Все опять примолкли: Раскольников упорно молчал, Авдотья Романовна до времени не хотела прерывать молчания, Разумихину нечего было говорить, так что Пульхерия Александровна опять затревожилась