Страница 52 из 126
-- Нет, не так, -- твердо ответила Дуня.
-- Ба! да и ты... с намерениями!.. -- пробормотал он, посмотрев на нее чуть не с ненавистью и насмешливо улыбнувшись. -- Я бы должен был это сообразить... Что ж, и похвально; тебе же лучше... и дойдешь до такой черты, что не перешагнешь ее -- несчастна будешь, а перешагнешь -- может, еще несчастнее будешь... А впрочем, все это вздор! -- прибавил он раздражительно, досадуя на свое невольное увлечение. -- Я хотел только сказать, что у вас, маменька, я прощения прошу, -- заключил он резко и отрывисто.
-- Полно, Родя, я уверена, все, что ты делаешь, все прекрасно! -- сказала обрадованная мать.
-- Не будьте уверены, -- ответил он, скривив рот в улыбку. Последовало молчание. Что-то было напряженное во всем этом разговоре, и в молчании, и в примирении, и в прощении, и все это чувствовали.
"А ведь точно они боятся меня", -- думал сам про себя Раскольников, исподлобья глядя на мать и сестру. Пульхерия Александровна, действительно, чем больше молчала, тем больше и робела.
"Заочно, кажется, так ведь любил их", -- промелькнуло в его голове.
-- Знаешь, Родя, Марфа Петровна умерла! -- вдруг выскочила Пульхерия Александровна.
-- Какая это Марфа Петровна?
-- Ах, боже мой, да Марфа Петровна, Свидригайлова! Я еще так много об ней писала тебе.
-- А-а-а, да, помню... Так умерла? Ах, в самом деле? -- вдруг встрепенулся он, точно проснувшись. -- Неужели умерла? Отчего же?
-- Представь себе, скоропостижно! -- заторопилась Пульхерия Александровна, ободренная его любопытством, -- и как раз в то самое время, как я тебе письмо тогда отправила, в тот самый даже день! Вообрази, этот ужасный человек, кажется, и был причиной ее смерти. Говорят, он ее ужасно избил!
-- Разве они так жили? -- спросил он, обращаясь к сестре.
-- Нет, напротив даже. С ней он всегда был очень терпелив, даже вежлив. Во многих случаях даже слишком был снисходителен к ее характеру, целые семь лет... Как-то вдруг потерял терпение.
-- Стало быть, он вовсе не так ужасен, коли семь лет крепился? Ты, Дунечка, кажется, его оправдываешь?
-- Нет, нет, это ужасный человек! Ужаснее я ничего и представить не могу, -- чуть не с содроганием ответила Дуня, нахмурила брови и задумалась.
-- Случилось это у них утром, -- продолжала, торопясь, Пульхерия Александровна. -- После того она тотчас же приказала заложить лошадей, чтоб сейчас же после обеда и ехать в город, потому что она всегда в таких случаях в город ездила; кушала за обедом говорят, с большим аппетитом...
-- Избитая-то?
-- ... У ней, впрочем, и всегда была эта... привычка, и как только пообедала, чтобы не запоздать ехать, тотчас же отправилась в купальню... Видишь, она как-то там лечилась купаньем; у них там ключ холодный есть, и она купалась в нем регулярно каждый день, и как только вошла в воду, вдруг с ней удар!
-- Еще бы! -- сказал Зосимов.
-- И больно он ее избил?
-- Ведь это все равно, -- отозвалась Дуня.
-- Гм! А впрочем, охота вам, маменька, о таком вздоре рассказывать, -- раздражительно и как бы нечаянно проговорил вдруг Раскольников.
-- Ах, друг мой, да я не знала, о чем уж и заговорить, -- вырвалось у Пульхерии Александровны.
-- Да что вы, боитесь, что ль, меня все? -- сказал он с искривившеюся улыбкою.
-- Это действительно правда, -- сказала Дуня, прямо и строго смотря на брата. -- Маменька, входя на лестницу, даже крестилась от страху.
Лицо его перекосилось как бы от судороги.
-- Ах, что ты, Дуня! Не сердись, пожалуйста, Родя... Зачем ты, Дуня! -- заговорила в смущении Пульхерия Александровна, -- это я, вправду, ехала сюда, всю, дорогу мечтала, в вагоне: как мы увидимся, как мы обо всем сообщим друг другу... и так была счастлива, что и дороги не видала! Да что я! Я и теперь счастлива... Напрасно ты, Дуня! Я уж тем только счастлива, что тебя вижу, Родя...
-- Полноте, маменька, -- с смущением пробормотал он, не глядя на нее и сжал ее руку, -- успеем наговориться!
Сказав это, он вдруг смутился и побледнел: опять одно недавнее ужасное ощущение мертвым холодом прошло по душе его; опять ему вдруг стало совершенно ясно и понятно, что он сказал сейчас ужасную ложь, что не только никогда теперь не придется ему успеть наговориться, но уже ни об чем больше, никогда и ни с кем, нельзя ему теперь говорить. Впечатление этой мучительной мысли было так сильно, что он, на мгновение, почти совсем забылся, встал с места и, не глядя ни на кого, пошел вон из комнаты.
-- Что ты? -- крикнул Разумихин, хватая его за руку.
Он сел опять и стал молча осматриваться; все глядели на него с недоумением.
-- Да что вы все такие скучные! -- вскрикнул он вдруг, совсем неожиданно, -- скажите что-нибудь! Что в самом деле так сидеть-то! Ну, говорите же! Станем разговаривать... Собрались и молчим... Ну, что-нибудь!
-- Слава богу! А я думала, с ним что-нибудь вчерашнее начинается, -- сказала, перекрестившись, Пульхерия Александровна.
-- Чего ты, Родя? -- недоверчиво спросила Авдотья Романовна.
-- Так, ничего, одну штуку вспомнил, -- отвечал он и вдруг засмеялся.
-- Ну, коль штуку, так и хорошо! А то и я сам было подумал... -- пробормотал Зосимов, подымаясь с дивана. -- Мне, однако ж, пора; я еще зайду, может быть... если застану...
Он откланялся и вышел.
-- Какой прекрасный человек! -- заметила Пульхерия Александровна.
-- Да, прекрасный, превосходный, образованный, умный... -- заговорил вдруг Раскольников какою-то неожиданною скороговоркой и с каким-то необыкновенным до сих пор оживлением, -- уж не помню, где я его прежде до болезни встречал... Кажется, где-то встречал... Вот и этот тоже хороший человек! -- кивнул он на Разумихина, -- нравится он тебе, Дуня? -- спросил он ее и вдруг, неизвестно чему, рассмеялся.
-- Очень, -- ответила Дуня.
-- Фу, какой ты... свинтус! -- произнес страшно сконфузившийся и покрасневший Разумихин и встал со стула. Пульхерия Александровна слегка улыбнулась, а Раскольников громко расхохотался.
-- Да куда ты?
-- Я тоже... мне надо.
-- Совсем тебе не надо, оставайся! Зосимов ушел, так и тебе надо. Не ходи... А который час? Есть двенадцать? Какие у тебя миленькие часы, Дуня! Да что вы опять замолчали? Все только я да я говорю!..
-- Это подарок Марфы Петровны, -- ответила Дуня.
-- И предорогие, -- прибавила Пульхерия Александровна.
-- А-а-а! какие большие, почти не дамские.
-- Я такие люблю, -- сказала Дуня.
"Стало быть, не женихов подарок", -- подумал Разумихин и неизвестно чему обрадовался.
-- А я думал, это Лужина подарок, -- заметил Раскольников.
-- Нет, он еще ничего не дарил Дунечке.
-- А-а-а! А помните, маменька, я влюблен-то был и жениться хотел, -- вдруг сказал он, смотря на мать, пораженную неожиданным оборотом и тоном, с которым он об этом заговорил.
-- Ах, друг мой, да! -- Пульхерия Александровна переглянулась с Дунечкой и Разумихиным.
-- Гм! Да! А что мне вам рассказать? Даже мало помню. Она больная такая девочка была, -- продолжал он, как бы опять вдруг задумываясь и потупившись, -- совсем хворая; нищим любила подавать, и о монастыре все мечтала, и раз залилась слезами, когда мне об этом стала говорить; да, да... помню... очень помню. Дурнушка такая... собой. Право, не знаю, за что я к ней тогда привязался, кажется за то, что всегда больная... Будь она еще хромая аль горбатая, я бы, кажется, еще больше ее полюбил... (Он задумчиво улыбнулся.) Так... какой-то бред весенний был...
-- Нет, тут не один бред весенний, -- с одушевлением сказала Дунечка.
Он внимательно и с напряжением посмотрел на сестру, но не расслышал или даже не понял ее слов. Потом, в глубокой задумчивости, встал, подошел к матери, поцеловал ее, воротился на место и сел.
-- Ты и теперь ее любишь! -- проговорила растроганная Пульхерия Александровна.
-- Ее-то? Теперь? Ах да... вы про нее! Нет. Это все теперь точно на том свете... и так давно. Да и все-то кругом точно не здесь делается...
Он со вниманием посмотрел на них.
-- Вот и вас... точно из-за тысячи верст на вас смотрю... Да и черт знает зачем мы об этом говорим! И к чему расспрашивать? -- прибавил он с досадой и замолчал, кусая себе ногти и вновь задумываясь.
-- Какая у тебя дурная квартира, Родя, точно гроб, -- сказала вдруг Пульхерия Александровна, прерывая тягостное молчание, -- я уверена, что ты наполовину от квартиры стал такой меланхолик.
-- Квартира?.. -- отвечал он рассеяно. -- Да, квартира много способствовала... я об этом тоже думал... А если б вы знали, однако, какую вы странную мысль сейчас сказали, маменька, -- прибавил он вдруг, странно усмехнувшись.
Еще немного, и это общество, эти родные, после трехлетней разлуки, этот родственный тон разговора при полной невозможности хоть об чем-нибудь говорить, -- стали бы, наконец, ему решительно невыносимы. Было, однако ж, одно неотлагательное дело, которое так или этак, а надо было непременно решить сегодня, -- так решил он еще давеча, когда проснулся. Теперь он обрадовался делу, как выходу.