Страница 35 из 126
Раскольников даже головы не повернул. Петр Петрович начал вставать со стула.
-- Убил непременно закладчик! -- утвердительно говорил Зосимов.
-- Непременно закладчик! -- поддакнул Разумихин. -- Порфирий своих мыслей не выдает, а закладчиков все-таки допрашивает...
-- Закладчиков допрашивает? -- громко спросил Раскольников.
-- Да, а что?
-- Ничего.
-- Откуда он их берет? -- спросил Зосимов.
-- Иных Кох указал; других имена были на обертках вещей записаны, а иные и сами пришли, как прослышали...
-- Ну ловкая же и опытная, должно быть, каналья! Какая смелость! Какая решимость!
-- Вот то-то и есть, что нет! -- прервал Разумихин. -- Это-то вас всех и сбивает с пути. А я говорю -- неловкий, неопытный и, наверно, это был первый шаг! Предположи расчет и ловкую каналью, и выйдет невероятно. Предположи же неопытного, и выйдет, что один только случай его из беды и вынес, а случай чего не делает? Помилуй, да он и препятствий-то, может быть не предвидел! А как дело ведет? -- берет десяти-двадцатирублевые вещи, набивает ими карман, роется в бабьей укладке, в тряпье, -- а в комоде в верхнем ящике, в шкатулке, одних чистых денег на полторы тысячи нашли, кроме билетов! И ограбить-то не умел, только и сумел, что убить! Первый шаг, говорю тебе, первый шаг; потерялся! И не расчетом, а случаем вывернулся!
-- Это, кажется, о недавнем убийстве старухи чиновницы, -- вмешался, обращаясь к Зосимову, Петр Петрович, уже стоя со шляпой в руке и перчатками, но перед уходом пожелав бросить еще несколько умных слов. Он, видимо, хлопотал о выгодном впечатлении, и тщеславие перебороло благоразумие.
-- Да. Вы слышали?
-- Как же-с, в соседстве...
-- В подробности знаете?
-- Не могу сказать; но меня интересует при этом другое обстоятельство так сказать, целый вопрос. Не говорю уже о том, что преступления в низшем классе, в последние лет пять, увеличились; не говорю о повсеместных и беспрерывных грабежах и пожарах; страннее всего то для меня, что преступления и в высших классах таким же образом увеличиваются и, так сказать, параллельно. Там, слышно, бывший студент на большой дороге почту разбил; там передовые, по общественному своему положению, люди фальшивые бумажки делают; там, в Москве, ловят целую компанию подделывателей билетов последнего займа с лотереей, -- и в главных участниках один лектор всемирной истории; там убивают нашего секретаря за границей, по причине денежной и загадочной... И если теперь эта старуха процентщица убита одним из закладчиков, то и это, стало быть, был человек из общества более высшего, -- ибо мужики не закладывают золотых вещей, -- то чем же объяснить эту с одной стороны распущенность цивилизованной части нашего общества?
-- Перемен экономических много... -- отозвался Зосимов.
-- Чем объяснить? -- прицепился Разумихин. -- А вот именно закоренелою слишком неделовитостью и можно бы объяснить.
-- То есть, как это-с?
-- А что отвечал в Москве вот лектор-то ваш на вопрос, зачем он билеты подделывал: "Все богатеют разными способами, так и мне поскорей захотелось разбогатеть". Точных слов не помню, но смысл, что на даровщинку, поскорей, без труда! На всем готовом привыкли жить, на чужих помочах ходить, жеваное есть. Ну, а пробил час великий, тут всяк и объявился, чем смотрит...
-- Но, однако же, нравственность? И, так сказать, правила...
-- Да об чем вы хлопочете? -- неожиданно вмешался Раскольников. -- По вашей же вышло теории!
-- Как так по моей теории?
-- А доведите до последствий, что вы давеча проповедовали, и выйдет, что людей можно резать...
-- Помилуйте! -- вскричал Лужин.
-- Нет, это не так! -- отозвался Зосимов.
Раскольников лежал бледный, с вздрагивающей верхнею губой и трудно дышал.
-- На все есть мера, -- высокомерно продолжал Лужин, -- экономическая идея еще не есть приглашение к убийству, и если только предположить...
-- А правда ль, что вы, -- перебил вдруг опять Раскольников дрожащим от злобы голосом, в котором слышалась какая-то радость обиды, -- правда ль, что вы сказали вашей невесте... в тот самый час, как от нее согласие получили, что всего больше рады тому... что она нищая... потому что выгоднее брать жену из нищеты, чтоб потом над ней властвовать... и попрекать тем, что она вами облагодетельствована?..
-- Милостивый государь! -- злобно и раздражительно вскричал Лужин, весь вспыхнув и смешавшись, -- милостивый государь... так исказить мысль! Извините меня, но я должен вам высказать, что слухи, до вас дошедшие или, лучше сказать, до вас доведенные, не имеют и тени здравого основания, и я... подозреваю, кто... одним словом... эта стрела... одним словом, ваша мамаша... Она и без того показалась мне, при всех, впрочем, своих превосходных качествах, несколько восторженного и романического оттенка в мыслях... Но я все-таки был в тысяче верстах от предположения, что она в таком извращенном фантазией виде могла понять и представить дело... И наконец... наконец...
-- А знаете что? -- вскричал Раскольников, приподнимаясь на подушке и смотря на него в упор пронзительным, сверкающим взглядом, -- знаете что?
-- А что-с? -- Лужин остановился и ждал с обиженным и вызывающим видом. Несколько секунд длилось молчание.
-- А то, что если вы еще раз... осмелитесь упомянуть хоть одно слово... о моей матери... то я вас с лестницы кувырком спущу!
-- Что с тобой! -- крикнул Разумихин.
-- А, так вот оно что-с! -- Лужин побледнел и закусил губу. -- Слушайте, сударь, меня, -- начал он с расстановкой и сдерживая себя всеми силами, но все-таки задыхаясь, -- я еще давеча, с первого шагу, разгадал вашу неприязнь, но нарочно оставался здесь, чтоб узнать еще более. Многое я бы мог простить больному и родственнику, но теперь... вам... никогда-с...
-- Я не болен! -- вскричал Раскольников.
-- Тем паче-с...
-- Убирайтесь к черту!
Но Лужин уже выходил сам, не докончив речи, пролезая снова между столом и стулом; Разумихин на этот раз встал, чтобы пропустить его. Не глядя ни на кого и даже не кивнув головой Зосимову, который давно уже кивал ему, чтоб он оставил в покое больного, Лужин вышел, приподняв из осторожности рядом с плечом свою шляпу, когда, принагнувшись, проходил в дверь. И даже в изгибе спины его как бы выражалось при этом случае, что он уносит с собой ужасное оскорбление.
-- Можно ли, можно ли так? -- говорил озадаченный Разумихин, качая головой.
-- Оставьте, оставьте меня все! -- в исступлении вскричал Раскольников. -- Да оставите ли вы меня наконец, мучители! Я вас не боюсь! Я никого, никого теперь не боюсь! Прочь от меня! Я один хочу быть, один, один, один!
-- Пойдем! -- сказал Зосимов, кивнул Разумихину.
-- Помилуй, да разве можно его так оставлять.
-- Пойдем! -- настойчиво повторил Зосимов и вышел. Разумихин подумал и побежал догонять его.
-- Хуже могло быть, если бы мы его не послушались, -- сказал Зосимов, уже на лестнице. -- Раздражать невозможно...
-- Что с ним?
-- Если бы только толчок ему какой-нибудь благоприятный, вот бы чего! Давеча он был в силах... Знаешь, у него что-то есть на уме! Что-то неподвижное, тяготящее... Этого я очень боюсь; непременно!
-- Да вот этот господин, может быть, Петр-то Петрович! По разговору видно, что он женится на его сестре и что Родя об этом, перед самой болезнью, письмо получил...
-- Да; черт его принес теперь; может быть, расстроил все дело. А заметил ты, что он ко всему равнодушен, на все отмалчивается, кроме одного пункта, от которого из себя выходит: это убийство...
-- Да, да! -- подхватил Разумихин, -- очень заметил! Интересуется, пугается. Это его в самый день болезни напугали, в конторе у надзирателя; в обморок упал.
-- Ты мне это расскажи подробнее вечером, а я тебе кое-что потом скажу. Интересует он меня, очень! Через полчаса зайду наведаться... Воспаления, впрочем, не будет...
-- Спасибо тебе! А я у Пашеньки тем временем подожду и буду наблюдать через Настасью...
Раскольников, оставшись один, с нетерпением и тоской поглядел на Настасью; но та еще медлила уходить.
-- Чаю-то теперь выпьешь? -- спросила она.
-- После! Я спать хочу! Оставь меня...
Он судорожно отвернулся к стене; Настасья вышла.
VI.
Но только что она вышла, он встал, заложил крючком дверь, развязал принесенный давеча Разумихиным и им же снова завязанный узел с платьем и стал одеваться. Странное дело: казалось, он вдруг стал совершенно спокоен; не было ни полоумного бреду, как давеча, ни панического страху, как во все последнее время. Это была первая минута какого-то странного, внезапного спокойствия. Движения его были точны и ясны, в них проглядывало твердое намерение. "Сегодня же, сегодня же!.." -- бормотал он про себя. Он понимал, однако, что еще слаб, но сильнейшее душевное напряжение, дошедшее до спокойствия, до неподвижной идеи, придавало ему сил и самоуверенности; он, впрочем, надеялся, что не упадет на улице. Одевшись совсем, во все новое, он взглянул на деньги, лежавшие на столе, подумал и положил их в карман. Денег было двадцать пять рублей. Взял тоже и все медные пятаки, сдачу с десяти рублей, истраченных Разумихиным на платье. Затем тихо снял крючок, вышел из комнаты, спустился по лестнице и заглянул в отворенную настежь кухню: Настасья стояла к нему задом и, нагнувшись, раздувала хозяйский самовар. Она ничего не слыхала. Да и кто мог предположить, что он уйдет? Через минуту он был уже на улице.