Страница 32 из 126
Ну, да к черту, слушай; продолжает Душкин: "А крестьянина ефтова, Миколая Дементьева, знаю сызмалетства, нашей губернии и уезда, Зарайского, потому-де мы сами рязанские. А Миколай хоть не пьяница, а выпивает, и известно нам было, что он в ефтом самом доме работает, красит, вместе с Митреем, а с Митреем они из однех местов. И получимши билетик, он его тотчас разменял, выпил зараз два стаканчика, сдачу взял и пошел, а Митрея я с ним в тот час не видал. А на другой день прослышали мы, что Алену Ивановну и сестрицу их Лизавету Ивановну топором убили, а мы их знавали-с, и взяло меня тут сумление насчет серег, -- потому известно нам было, что покойница под вещи деньги давала. Пошел я к ним в дом и стал осторожно про себя узнавать, тихими стопами, и перво-наперво спросил: тут ли Миколай? И сказывал Митрей, что Миколай загулял, пришел домой на рассвете, пьяный, дома пробыл примерно десять минут и опять ушел, а Митрей уж его потом не видал и работу один доканчивает. А работа у них по одной лестнице с убитыми, во втором этаже. Слышамши все это, мы тогда никому ничего не открыли, -- это Душкин говорит, -- а про убивство все, что могли, разузнали и воротились домой всё в том же нашем сумлении. А сегодня поутру, в восемь часов, -- то есть это на третий-то день, понимаешь? -- вижу, входит ко мне Миколай, не тверезый, да и не то чтоб очень пьяный, а понимать разговор может.
Сел на лавку, молчит. А опричь него в распивочной на ту пору был всего один человек посторонний, а еще спал на лавке другой, по знакомству, да двое наших мальчишков-с. "Видел, спрашиваю, Митрея?" -- "Нет, говорит, не видал". -- "И здесь не был?" -- "Не был, говорит, с третьего дни". -- "А ноне где ночевал?" -- "А на Песках, говорит, у коломенских". -- "А где, говорю, тогда серьги взял?" -- "А на панели нашел", -- и говорит он это так, как будто бы неподобно, и не глядя. "А слышал, говорю, что вот то и то, в тот самый вечер и в том часу, по той лестнице, произошло?" -- "Нет, говорит, не слыхал", -- а сам слушает, глаза вытараща, и побелел он вдруг, ровно мел. Я этта ему рассказываю, смотрю, а он за шапку и начал вставать. Тут и захотел я его задержать: "Погоди, Миколай, говорю, аль не выпьешь?" А сам мигнул мальчишке, чтобы дверь придержал, да из-за застойки-то выхожу: как он тут от меня прыснет, да на улицу, да бегом, да в проулок, -- только я и видел его. Тут я и сумления моего решился, потому его грех, как есть..."
-- Еще бы!.. -- проговорил Зосимов.
-- Стой! Конца слушай! Пустились, разумеется, со всех ног Миколая разыскивать: Душкина задержали и обыск произвели, Митрея тоже; пораспотрошили и коломенских, -- только вдруг третьего дня и приводят самого Миколая: задержали его близ -cкой заставы, на постоялом дворе. Пришел он туда, снял с себя крест, серебряный, и попросил за крест шкалик. Дали. Погодя немного минут, баба в коровник пошла и видит в щель: он рядом в сарае к балке кушак привязал, петлю сделал; стал на обрубок и хочет себе петлю на шею надеть; баба вскрикнула благим матом, сбежались: "Так вот ты каков!" -- "А ведите меня, говорит, в такую-то часть во всем повинюсь". Ну, его с надлежащими онёрами и представили в такую-то часть, сюда то есть. Ну то, се, кто, как, сколько лет -- "двадцать два" -- и прочее, и прочее. Вопрос: "Как работали с Митреем, не видали ль кого по лестнице, вот в таком-то и таком-то часу?" Ответ: "Известно, проходили, может, люди какие, да нам не в примету". -- "А не слыхали ль чего, шуму какого и прочего?" -- "Ничего не слыхали такого особенного". -- "А было ль известно тебе, Миколаю, в тот самый день, что такую-то вдову в такой-то день и час с сестрой ее убили и ограбили?" -- "Знать не знаю, ведать не ведаю. Впервой от Афанасия Павлыча, на третьи сутки, в распивошной услыхал". -- "А где серьги взял?" -- "На панели нашел".
-- "Почему на другой день не явился с Митреем на работу?" -- "Потому этта я загулял". -- "А где гулял?" -- "А там-то и там-то". -- "Почему бежал от Душкина?" -- "Потому уж испужались мы тогда очинна". -- "Чего испугался?" -- "А што засудят". -- "Как же ты мог испугаться того, коли ты чувствуешь себя ни в чем не виновным?.." Ну веришь иль не веришь, Зосимов, этот вопрос был предложен, и буквально в таких выражениях, я положительно знаю, мне верно передали! Каково? Каково?
-- Ну, нет, однако ж, улики-то существуют.
-- Да я не про улики теперь, я про вопрос, про то, как они сущность-то свою понимают! Ну, да черт!.. Ну, так жали его, жали, нажимали, нажимали, ну и повинился: "Не на панели, дескать, нашел, а в фатере нашел, в которой мы с Митреем мазали". -- "Каким таким манером?" -- "А таким самым манером, что мазали мы этта с Митреем весь день, до восьми часов, и уходить собирались, а Митрей взял кисть да мне по роже краской и мазнул, мазнул этта он меня в рожу краской, да и побег, а я за ним.
А потом Митька ослободился да на улицу и побег, а я за ним, да не догнал и воротился в фатеру один, -- потому прибираться надоть бы было. Стал я собирать и жду Митрея, авось подойдет. Да у дверей в сени, за стенкой, в углу, на коробку и наступил. Смотрю, лежит, в гумаге завернута. Я гумагу-то снял, вижу крючочки такие махочкие, крючочки-то мы этта поснимали -- ан в коробке-то серьги..."
-- За дверьми? За дверями лежала? За дверями? -- вскричал вдруг Раскольников, мутным, испуганным взглядом смотря на Разумихина, и медленно приподнялся, опираясь рукой, на диване.
-- Да... а что? Что с тобой? Чего ты так? -- Разумихин тоже приподнялся с места.
-- Ничего!.. -- едва слышно отвечал Раскольников, опускаясь опять на подушку и опять отворачиваясь к стене. Все помолчали немного.
-- Задремал, должно быть, спросонья, -- проговорил наконец Разумихин, вопросительно смотря на Зосимова; тот сделал легкий отрицательный знак головой.
-- Ну, продолжай же, -- сказал Зосимов, -- что дальше?
-- Да что дольше? Только что он увидал серьги, как тотчас же, забыв и квартиру, и Митьку, схватил шапку и побежал к Душкину и, как известно, получил от него рубль, а ему соврал, что нашел на панели, и тотчас же загулял. А про убийство подтверждает прежнее: "Знать не знаю, ведать не ведаю, только на третий день услыхал". -- "А зачем же ты до сих пор не являлся?" -- "Со страху". -- "А повеситься зачем хотел?" -- "От думы". -- "От какой думы?" -- "А што засудят". Ну, вот и вся история. Теперь, как думаешь, что они отсюда извлекли?
-- Да чего думать-то, след есть, хоть какой да есть. Факт. Не на волю ж выпустить твоего красильщика?
-- Да ведь они ж его прямо в убийцы теперь записали! У них уж и сомнений нет никаких...
-- Да врешь; горячишься. Ну, а серьги? Согласись сам, что коли в тот самый день и час к Николаю из старухина сундука попадают серьги в руки, -- согласись сам, что они как-нибудь да должны же были попасть? Это немало при таком следствии.
-- Как попали!
Наступил на коробку и поднял!
-- Святейшая правда! Однако ж сам признался, что с первого разу солгал?
Лежат они поперек дороги и проход загораживают; их ругают со всех сторон, а они, "как малые ребята" (буквальное выражение свидетелей), лежат друг на друге, визжат, дерутся и хохочут, оба хохочут взапуски, с самыми смешными рожами, и один другого догонять, точно дети, на улицу выбежали. Слышал? Теперь строго заметь себе: тела наверху еще теплые, слышишь, теплые, так нашли их! Если убили они, или только один Николай, и при этом ограбили сундуки со взломом, или только участвовали чем-нибудь в грабеже, то позволь тебе задать всего только один вопрос: хохот, ребяческая драка под воротами, -- с топорами, с кровью, с злодейскою хитростью, осторожностью, грабежом? Тотчас же убили, всего каких-нибудь пять или десять минут назад, -- потому так выходит, тела еще теплые, -- и вдруг, бросив и тела, и квартиру отпертую, и зная, что сейчас туда люди прошли, и добычу бросив, они, как малые ребята, валяются на дороге, хохочут, всеобщее внимание на себя привлекают, и этому десять единогласных свидетелей есть!
-- Конечно, странно! Разумеется, невозможно, но...
-- Нет, брат, не но, а если серьги, в тот же день и час очутившиеся у Николая в руках, действительно составляют важную фактическую против него контру -- однако ж прямо объясняемую его показаниями, следственно еще спорную контру, -- то надо же взять в соображение факты и оправдательные, и тем паче, что они факты неотразимые. А как ты думаешь, по характеру нашей юриспруденции, примут или способны ль они принять такой факт, -- основанный единственно только на одной психологической невозможности, на одном только душевном настроении, -- за факт неотразимый и все обвинительные и вещественные факты, каковы бы они ни были, разрушающий? Нет, не примут, не примут ни за что, потому-де коробку нашли и человек удавиться хотел, "чего не могло быть, если б не чувствовал себя виноватым!" Вот капитальный вопрос, вот из чего горячусь я! Пойми!