Страница 4 из 10
Все сказанное необходимо иметь в виду для уразумения смысла византийской "симфонии". Каковы бы ни были мотивы Константиновой политики в отношении Церкви, - а они, без сомнения, менялись и усложнялись в зависимости от вариаций имперского государственного интереса и были весьма многообразны - Церковь, как мы уже заметили, не требовала ни формально-юридических гарантий, ни соглашений, но с радостью вручила себя попечению и покровительству того, кто от Самого Христа был избран и поставлен слугой Его Царства.
Следует объяснить, почему я использую здесь слово "вручила". Без сомнения, верно, что византийская Церковь пожертвовала своей "независимостью" - в юридическом значении этого термина. В административно-институтивном отношении она действительно слилась с Империей, дабы вкупе с ней образовать один государственно-церковный организм, и признала за императором право управлять ею. Говоря языком канонического права, "административная структура Церкви" следовала за имперской, что фактически означало некоторую субстанциальную трансформацию церковных институтов на всех уровнях - локальном, региональном и "вселенском". Проанализировать эту трансформацию здесь нет возможности, но, конечно, дело не ограничилось изменением терминологии (о котором говорит появление в церковно-языковом обиходе таких сугубо гражданских терминов, как "диоцез", "епархия", "экзархат" и т.д.). Блестящее возвышение дотоле безвестного епископа Константинопольского до положения "вселенского" (т.е. "имперского") первоиерарха Второй Вселенский Собор недвусмысленно оправдывал тем, что кафедра его "пребывает во граде царя и синклита". Лишь император мог созывать вселенские соборы; он издавал распоряжения, касавшиеся церковной дисциплины и благосостояния Церкви; он назначал епископов, и формула такого назначения вошла даже в чин епископской хиротонии.
Примеры такой "капитуляции" Церкви можно умножать сколько угодно, и все они окажутся в глазах западных историков надежным доказательством византийского "цезарепапизма", т.е. полного порабощения Церкви государством и утраты ею своей "независимости". На самом деле здесь ясно видна зависимость их самих от юридической концепции церковно-государственных отношений, не позволяющей верно оценить смысл византийского варианта этих отношений, увидеть его в собственном свете, т.е. в согласии с собственными предпосылками. Они не сознают, что для византийской Церкви - именно вследствие ее эсхатологического миропонимания, позволявшего ей принять обращение Константина, проблема отношений с Империей лежала совсем в иной плоскости, в которой она, Церковь, - можно утверждать это со всей объективностью - не только сохраняла то, в чем сама видела свою независимость, но (обратимся еще раз к западной терминологии) фактически "доминировала" над Империей.
Чтобы объяснить это, сделаем примечание экклезиологического характера. Одной из причин частого непонимания и превратного истолкования Западом византийской "симфонии" всегда было его удивительное безразличие к православному богословию вообще и к православной экклезиологии, т.е. учению о Церкви, в частности. Для нас очень важно понять различие между западным и восточным подходом к институтивному, или юрисдикционному, аспекту бытия Церкви во всей его полноте. В то время как на Западе этот аспект в течение долгого времени - и по причинам, о которых здесь нет времени распространяться, - заслонял собою всю экклезиологию, на Востоке он не только никогда не считался центральным, но и самый подход к нему был совершенно иным. Здесь Церковь изначально рассматривалась не как "власть" или "юрисдикция", но как сакраментальный организм, назначение и цель которого - являть, провозвещать и сообщать Царство Божие как Истину, Благодать и Богообщение и в этом исполнять себя, Церковь, как Тело Христово и Храм Святого Духа. Церковь - это, несомненно, и "учреждение", но по природе своей не юридическое, а сакраментальное.
Иными словами, Церковь-учреждение существует лишь для того, чтобы служить восхождению от "мира сего" к миру "грядущему", - служить в качестве символа, постоянно наполняющегося живым содержанием, в качестве "средства" всегда быть тем, что она есть. Имея такое же существеное значение для Церкви, как символ и таинство, учреждение, однако, нетождественно Церкви. Как учреждение Церковь принадлежит "миру сему"; как "исполнение" она - от "мира грядущего". Исполнение невозможно без учреждения. Но это совсем не значит, что исполнение и учреждение в Церкви разделены, ибо учреждение всемерно способствует тому, чтобы исполнение стало возможным и "грядущее" явилось бы как "сущее". И как исполнение невозможно без учреждения, так и учреждение всем смыслом своим обязано тому, что оно исполняет. И потому видимая, институтивная структура Церкви - епископат, канонический строй и пр. есть структура не власти, а присутствия. Она существует затем, чтобы гарантировать полноту этого присутствия и его непрерывность в пространстве и времени, его "равенство себе" всегда и всюду. И наконец, отсюда следует (и это нужно особенно подчеркнуть), что Церковь не ищет в этом мире никакой власти и не имеет никаких "земных" интересов, за которые ей подобало бы бороться. Ей принадлежит весь мир, всякое творение, ибо они принадлежат Христу, Господу всей твари, и составляют, таким образом, объект ее миссии.
Но она не обладает ими как своей "собственностью", ибо ее миссия лишь в том, чтобы являть и представлять, т.е. делать присутствующим в этом мире Царство "не от мира сего", ради которого "те, кто обладает, должны быть как необладающие".
Итак, с восточнохристианской точки зрения отношение Церкви к миру по самой природе своей не могло быть юридическим и, следовательно, выраженным в юридических терминах. В видимой же, институтейной. Церкви могут быть и по необходимости бывают "юридические лица" - епархии, приходы, монастыри и пр. Но, как таковые, они "от мира сего", и в соответствии с их отношением к государству или обществу живут по земным законам и принципам - постольку, поскольку это не мешает Церкви выполнять главную ее миссию. Если Церковь "пребывает" в нехристианском государстве, она, как мы знаем, не требует для себя ничего, кроме возможности "быть собой", т.е. проповедовать и исповедовать Христа, Единого Господа, и Его Царство, нести спасение всем и всюду. Но если это государство христианское, т. е. по своему определению приемлющее ее "шкалу ценностей", ее эсхатологическую веру, то ничто не мешает Церкви возложить на него управление ее земной жизнью, заботу и попечение о ее повседневных нуждах. И эти позиции не противоречат друг другу, как укорененные в одной и той же "эсхатологической" экклезиологии, в одном и том же опыте Церкви.
В свете этого разъяснения можно понять, почему основой церковно-государственных отношений в Византии был не юридический принцип, а идея Истины. В юридическом отношении Церковь (еще раз повторим) действительно "вручила" себя государству и не добивалась от него какой бы то ни было "независимости". Но - и в этом "но" вся суть дела! - единственным и непреложным условием такого "вручения" было приятие Империей веры Церкви, т.е. "общего" с Церковью видения Бога, мира и истории - того видения, которое мы и назвали Истиной. Это была Истина, выраженная в вероучительных формулах, в глубоко сакраментальном строе церковной жизни, в богослужении и - последний по счету, но не по значению признак, о котором мы еще скажем подробнее, - в той свободе оставить ради Царства человеческий социум "мира сего", которая дана каждому христианину и гарантирует Церкви реальную независимость и возможность выполнять свою миссию.
До тех пор пока Империя признавала над собой суд Христов и рассматривала себя в единственно важной для Церкви перспективе - перспективе Царства Божия, Церковь не видела причин требовать от нее какой-либо "юридической" независимости и охотно отдавала бразды церковного управления и церковной политики в руки императора. Печься о Церкви, служить ее земным "прибежищем" - вот в чем видели на Востоке главное призвание христианской Империи и признак того, что она и в самом деле христианская.
Уникальная и подлинно ключевая роль такого осмысления Истины совершенно выпадает из поля зрения западных историков с их идеей византийского "цезарепапизма". Можно без всякого преувеличения сказать, что "капитуляция" Церкви не только была обусловлена верностью Империи Истине, но и сама в свою очередь обусловила "победу" Церкви и даже "капитуляцию" Империи перед ней. Всякий раз, когда государство "налагало руку" на Истину, пытаясь приспособить ее к своим политическим нуждам, Церковь - по крайней мере в лице лучших ее представителей - возвышала протестующий глас, а при необходимости и запечатлевала свое несогласие с властью свидетельством крови. И в конечном итоге именно Империя, а не Церковь "капитулировала", приняв условия и требования последней.