Страница 2 из 10
Итак, опыт Царства Божия, а не просто доктрина о последних временах, - опыт, обоснованный самоисполнением Церкви в Евхаристии, Дне Господнем, на котором зиждется вся вера и жизнь ранней Церкви, опыт, дающий ключ к раннехристианскому восприятию мира и его "компонентов" - времени, природы, общества, государства и пр. - и тем самым объясняющий антиномичность этого восприятия, где решительное да миру сопряжено с не менее решительным нет. В свете Царства мир раскрывается и переживается, с одной стороны, как сущий при конце - и не только потому, что уже явлено и возвещено Царство, которое есть конец всех вещей, но еще и потому, что "мир сей", отвергший и предавший на смерть Христа - Жизнь и Свет всякой жизни, - обрек на смерть и себя, как мир, чья краса и образ "проходят", ибо Царство Божие - "не от мира сего". Вот в чем смысл христианского нет миру.
С первого своего дня христианство возвещает кончину мира и призывает всех верующих во Христа и жаждущих приобщиться Его Царства, "умереть с Ним", дабы истинная их жизнь была "сокрыта со Христом в Боге"; и вместе с тем оно возвещает искупление и спасение мира во Христе. Это значит, что для верующих во Христа и соединившихся с Ним тот же мир - его время и материя, его жизнь и самая смерть - становится "средством" приобщения к Царству Божию, таинством, т. е. образом его явления и пребывания среди людей. "Все - ваше, а вы Христовы". И здесь - христианское да миру, ликующее подтверждение того, что "небеса и земля исполнены Славы Божией".
В свое время я пытался показать, как антиномическое сопряжение "да" и "нет" образовало самую основу, первоначальный строй христианской литургии и в, частности то, каким образом "День Господень" или, по выражению Отцов, "первый и восьмой" - чисто христианское установление, - с самого начала далекий от того, чтобы служить простым замещением еврейской субботы (каковое значение приписано ему позднейшим благочестием), включил все человеческое время в перспективу Царства, претворил его в восхождение к "невечернему дню" и тем самым наполнил каждый его миг смыслом и ответственностью; каким образом Евхаристия, изначально являясь таинством Царства, таинством Христовой парусии (т.е. Его пришествия и пребывания с нами), относит весь космос к эсхатологической полноте, - иными словами, показать, что основоположный литургический опыт исхода из "мира сего" (Христос приходит "дверем заключенным") был осмыслен не в категориях спиритуалистического или апокалиптического "бегства", а как отправная точка, как истинное основание христианской миссии и действия в мире, ибо этот опыт позволяет увидеть мир во Христе.
Ввиду невозможности воспроизвести здесь весь ход моих рассуждений, осмелюсь лишь констатировать - в той мере, в какой это для меня очевидно, - что раннехристианская эсхатология, не будучи отрицанием мира, заложила основу мировоззрения, подразумевающего позитивное отношение к миру вообще и к государству в частности.
Разумеется, государство - всецело "от мира сего". Оно принадлежит к тому уровню реальности, который в свете Царства оказывается преходящим. Это не значит, что оно есть зло, или нечто безразличное в нравственном отношении, либо враг, с которым борются, либо то, чем пренебрегают ради "духовных ценностей". Напротив, именно опыт Царства разъясняет христианам истинный смысл и ценность государства. Грехопадение означает разрыв "мира сего" с Богом и обретение им того псевдосмысла и той псевдоценности, которые по сути своей являются бесовскими, ибо диавол есть "лжец и отец лжи". Искупить мир и то, что в мире, - значит включить их в перспективу Царства Божия, как главной их уели, и сделать проницаемыми для этого Царства, как Его знак, средство и "орудие".
Эсхатологическое мировоззрение древней Церкви никогда не было "статичным". Оно никогда не знало разделения вещей на благие и злые от природы. Все сущее есть благо по самой своей сути - как Божие творение; злым и бесовским делает его лишь удаление от Бога и превращение в идола, т.е. в самоцель. Как и все в мире, государство может подпасть власти "князя мира сего" и превратиться в орудие бесовской лжи и подмены. И оно же, как и все в мире, может выполнять позитивную функцию, если его главной ценностью или пределом окажется Царство Божие. Как неотъемлемая часть "мира сего", оно несет в себе знамение конца и "Царства Божия не наследует". Но его позитивная и подлинно христианская функция состоит в осознании своего предела, в полном отказе от попыток стать самоцелью, абсолютной ценностью - одним словом, в его подчинении себя единственной абсолютной цели - Царству Божию. Хорошо известно, что преступление, в котором обвиняли христиан и за которое их лишали права на жизнь (не должно вам быть), с юридической точки зрения заключалось в нежелании почтить императора титулом Kyrios (Господь).
Они не осуждали, не отрицали, не восставали против других "несовершенств" Римской империи - будь то, говоря языком современности, социальная несправедливость (рабство), колониализм (императорский - насаждавшийся в противовес сенатскому - режим провинциального управления) или империализм (экспансионистское ущемление других государств и народов). Но их протест и неизменный отказ наречь императора божественным именем "Господь" был направлен несравненно глубже, ибо в нем раз и навсегда отвергалась самозваная божественность государства, его притязания быть абсолютной ценностью, божественной "самоцелью". И потому этот протест заключал в себе не только отрицание, но и утверждение. А утверждал он прежде всего нисхождение в мир и в историю Единого Господа Иисуса Христа. Слова одного их древнейших христианских гимнов - "Ты Един Господь" по своему значению бесконечно превосходят абстрактную веру в Божественный Промысел или Божественное попечение о мире извне, на расстоянии. Они означали, что Царство Божие стало решающим фактором нашего "здесь и теперь", т.е. мировой жизни и истории, что человеческая история разворачивается отныне под знаком времени, понимаемого как особая эпоха прямого Божественного вмешательства во время и жизнь. Здесь основа экклезиологии - того учения о Церкви, которое включает в свое поле зрения и ставит в особую перспективу весь космос и всю историю.
Далее это отрицание утверждало, что и само государство подлежит ведению Единого Господа Иисуса Христа. В подлинно глубоком смысле оно отвергало "отделение" Церкви от государства - не в "институтивном", или "юридическом", плане (каковой в конечном счете только и признается на Западе), но в плане утверждения их общей перспективы, соотнесенности с одной и той же целью. Ограниченное своей принадлежностью "миру сему", государство тем не менее способно отражать идеал Царства, жить им и усердно служить Господу всей Вселенной. Сочинения ранних христиан поражают нас небывалой свободой и от космического, и от исторического "пессимизма". Они излучают радость, ожидание космической победы Христа. Мы не найдем в них никакого стремления ограничить Церковь чисто "духовной" сферой, отгородить ее от мира с его скорбями. Христиане, конечно, знали про себя, что они третий род. У себя дома они были как в изгнании, а в изгнании - как дома, но не становились от этого ни индифферентными, ни "нейтральными", ни пессимистами. Ибо изгнание считалось дорогой к Царству, а Царство это явлено было не вне, а посреди мира - как его истинный смысл, искупление и спасение.
И наконец, это христианское "отрицание" провозглашало и утверждало истину как реальную силу и "образ присутствия" Царства в "мире сем", как критерии и неприятия и утверждения этого мира, как источник истинного милосердия и справедливости, но прежде всего как критерий, дающий человеку способность "испытывать духов - от Бога ли они?" Вопрос Пилата (и в его лице всей Римской империи): "Что есть истина?" - действительно подразумевал различие и дистанцию между истиной и властью; кроме того, он был косвенным отрицанием человеческой способности познать истину и руководствоваться ею. Отсюда - абсолютизация власти и обожествление кесаря. Вопрошая: "Что есть истина?", Пилат считал это понятие относительным и потому требовал безусловного послушания императору. "Власть есть истина" - вот смысл его требования. Христиане же утверждали в ответ, что истина есть власть. Именно таков смысл христианского мученичества, той мученической крови, потоки которой в конце концов смели самого грозного и опасного идола.