Страница 18 из 24
(Из письма ФИ Шаляпина М Горькому от 19 апреля 1913 года).
Не припомню, кто автор стихотворных строк эпиграфа, но одно бесспорно - они любили церковный колокольный звон. И, уж, конечно, любил eгo всей своей широкой душой Ф. И. Шаляпин, о котором Горький сказал: "В русском искусстве Шаляпин - эпоха, как Пушкин".
Да и кто из русских людей, особенно из москвичей, не любил колокольного звона! Недаром Москва была так богата колоколами, а колокольный звон был её украшением.
Звон никому не мешал, никого не раздражал. Напротив, когда москвич, как и любой русский человек, слышал во время работы начало благовеста, он благоговейно крестился и с новой энергией продолжал заниматься своим делом. То же бывало и при звоне к Заутрени. Разбудит звон человека, не идущего в церковь, перекрестится он, скажет, зевая: "Звонят к Заутрени", повернется на другой бок и опять крепко заснет с миром в душе.
Если же колокольный звон будил человека, у которого имелось какое-либо дело, он воспринимал это как Божие благословение, крестился, вставал, приводил себя в порядок и с радостью принимался за труды.
Звон
Много церковных звонов нашей округи проносилось над домом, где мы жили. Особенно радостны они были для меня по весне, когда плыли над москворецким ледоходом в неведомую страну, наполняя воздух благодатной отрадой, как талые воды наполняют живительной влагой готовую разукраситься весеннюю землю.
Когда звоны сливались вместе, получалась ни с чем не сравнимая, дивная симфония хвалы Богу. Но порознь больше всех звонов я любил звон Данилова монастыря, отличавшийся своей особенной дикцией. Да, именно дикцией. Большие колокола других звонов тянули: "бом-бом", или "бам-бам", или "бум-бум" или "бэм -бэм", или "лям - лям", а в голосе большого даниловского колокола ясно слышалось само слово "звон". Так и получалось: "звон-он - звон, зво-он - звон, зво-он - звон". В даниловском трезвоне различалось ничем не заслоняемое, четкое, красивое созвучие трех колоколов: большого, полиелейного и будничного, дополняемое стройной мелодией малых колоколов. Это было великолепно!
Вот звонят у Флора и Лавра: колокол побольше даниловского, весит 821 пуд, и бас колокола гуще, бархатнее, а четкости звука против даниловского не хватает. О трезвоне уж и говорить нечего.
Вот доносится трезвон Симонова монастыря. Звук льется свободно - монастырь на горе, над Москвой-рекой. Говорят, большой колокол там весит 2000 пудов, Красивый бас. Трезвон - как будто кто-то играет на фортепиано. А все против Данилова жидковато.
Вот звон Вознесения на Серпуховке. Большой колокол, видимо, около 500 пудов, баритон. И благовест, и трезвон слабее даниловского.
Вот звонят у Воскресения в Монетчиках и у великомученицы Екатерины на Ордынке. Большие колокола, наверное, по 1000 пудов. Звон почти такой же, как у Флора и Лавра. Издали даже спутать можно.
Вот слышится трезвон Донского монастыря. Опять по четкости далеко до даниловского, да и большой колокол пожиже.
О храмах на Полянке, Пятницкой и Ордынке (кроме великомученицы Екатерины), о Казанской на Калужской площади, о домовых храмах на Серпуховке говорить не приходится: там и благовестники поменьше даниловского, и набор колоколов победнее.
Где-то в вышине величаво проплывал над домом звон Кремля или храма Христа Спасителя, слышалось: "бу-у-у-у...", но четкости трезвона не было: далеко.
Даниловский звон больше других просился в душу. Одно время я думал, что такое впечатление возникает из-за того, что жили мы довольно близко от монастыря. Но однажды летом (это было в 1920 году) я возвращался по Малиновой дорожке с прогулки из села Коломенского. Солнце клонилось к закату. Когда я начал спускаться с холма против изгиба Москвы-реки, в Даниловом зазвонили. Звон отчетливо слышался в полях, плыл над рекой, над городом, и в лучах заходящего солнца это было дивно. Я невольно остановился и, зачарованный, слушал и смотрел... смотрел и слушал...
Да и в городе даниловский звон разносился далеко. Бывало, возвращаешься от всенощной из храма Христа Спасителя и уже где-нибудь у Болота узнаешь голоса даниловских колоколов.
Надо заметить, что большой даниловский колокол долго держал звук после того, как звонить переставали. Иногда, входя в монастырь, я заставал конец звона. Идешь через ворота, по монастырю, мимо Троицкого собора к его дверям и все это время отчетливо слышишь длящийся звук уже замолчавшего колокола: У-у-у-у...
Колокольня
Однажды, придя в монастырь раньше обыкновенного, я услышал за собой голос: "Брат, пойдем звонить на колокольню". Я оглянулся, с некоторым даже сомнением, желая убедиться, что это- приглашение относится ко мне. В нескольких шагах стоял звонарь - монах Андрей - и смотрел на меня. Как же я обрадовался! Сейчас полезу на колокольню, сейчас буду звонить! Я кивнул головой и пошел за Андреем. Дверь на лестницу колокольни была маленькая, с квадратным окошечком. Находилась она в стене ворот, со стороны монастырского двора. Сразу же за дверью - ступенька вниз, потом длинная деревянная лестница, уходящая вверх, над ней маленькая площадка, поворот и другой марш такой же лестницы. Затем поднимаемся по узким и очень крутым каменным ступеням, вырубленным прямо в стене. Через оконце видно, что мы уже на большой высоте - внизу осталась крыша трехэтажного монастырского корпуса, пристроенного к колокольне, лестница выводит нас на чердак надвратного храма Симеона Столпника. Пахнет пылью, душновато от железной кровли. Снова деревянная лестница, и вот мы на колокольне. Высоко и раздольно! Воздух чистый. И далеко видно вокруг через восемь широких арок колокольни. В южную арку, глубоко внизу, виден дом настоятеля. Отсюда он казался совсем небольшим. И уж совсем игрушечным выглядел Святой колодец перед ним.
Неподалеку от настоятельского дома, справа, виднелась апсида Троицкого собора, а поверх корпуса братских келий - его купол. Слева от дома настоятеля, насколько позволяли разросшиеся деревья, был виден храм Святых Отцов Семи Вселенских Соборов. За южной стеной монастыря, на довольно значительном расстоянии от него торчала водонапорная башня какой-то фабрики, а несколько левее и ближе к монастырю - приходской храм Воскресения Словущего. За ним блестела лента Москвы-реки. Далее на юг уходили дома, за ними виднелись стальные переплеты железнодорожного моста через Москву-реку, а там, до горизонта- поля, и на горизонте - мягко окруженное садами село Коломенское. В дымке за Коломенским, несколько левее еле-еле угадывалось Царицыно. На восток вид был однообразнее: пути Павелецкой железной дороги, за ними кое-где Москва-река, дальше - поля. С северо-востока, на высоком берегу Москвы-реки, красовался Симонов монастырь с колокольней, увенчанной золотой главой, нестерпимо блестевшей на закате. Левее Симонова виднелся Новоспасский монастырь и его огромная колокольня, а еще чуть левее и тоже с огромной колокольней - Андроников.
На севере возвышался Кремль, и Ивановская колокольня царила над ним. Левее господствовал над городом храм Христа Спасителя с его пятью золотыми главами, горевшими в ясные дни, как солнце. Все пространство до Кремля и храма Христа было буквально усеяно главами замоскворецких церквей. Все сияло и переливалось в солнечных лучах, трогало самую душу.
На запад уходил бульвар, в конце которого горизонт захватывал Донской монастырь; справа от него решетила небо шуховская радиобашня.
Даниловские колокола
Колокола располагались на колокольне следующим образом.В северной половине звонницы помещался большой (праздничный) колокол. Он висел на дубовой балке, положенной на стальную конструкцию - станину. Видимо эту конструкцию устроили, чтобы сократить длину балки и увеличить прочность подвески колокола; Пока делали стальную станину, колокол закрепляли на невысокой деревянной звоннице, стоявшей близ колокольни. В литой надписи на колоколе обычно указывались имя и фамилия раба Божьего, в поминовение души которого изготовили колокол, какой мастер и когда его отлил. Вес колокола был выгравирован, видимо, по фактическому весу после литья. Мне очень крепко запомнилась цифра - 721 пуд; как сейчас ее вижу. Очень смутно в памяти моей проступает фамилия поминаемого: то ли Ляпин, то ли Лапин, а может быть, и Лялин. Ни его имени, ни имени литейщика я совершенно не помню. Забылся и год, когда был отлит колокол: 18-6-й, 1898-й или 1902-й, нижний край большого даниловского колокола находился на расстоянии чуть, более одного метра от пола. Поэтому под колоколом в полу было сделано закрытое крышкой углубление, в которое звонарь становился, когда собирался звонить. Колокол в тех местах, куда бил язык, блестел, словно его позолотили, а язык отполировался, как зеркало. Язык висел на стальном пальце, укрепленном на двух петлях, входивших в тело колокола с его внутренней верхней части.