Страница 14 из 55
Перед самым рукоположением хорошо даже на некоторое время удалиться вовсе от мирских интересов и шума. Уединение в монастырь, хотя бы маленький, поможет ставленнику больше и легче молиться и уйти в свой внутренний мир. Говение, молитвенный подвиг, воздержание от всего мирского легче помогут ставленнику приступить к страшному часу.
Наступает канун посвящения. Ставленник исполняет все необходимые формальности, не тратит уже внимания на другие приготовления. В консистории он подписывает свою священническую присягу, к которой он должен отнестись со всей серьезностью и страхом. С необходимыми бумагами от архиерея и консистории он идет к своему духовнику для так наз. "ставленнической исповеди." Это новый и перед хиротонией последний контроль своей совести. Это исповедь за всю жизнь. Каждая исповедь должна быть рассматриваема, как предсмертная, ибо надо быть готовым на всякий час предстать перед судом Божиим, но ставленническая исповедь есть особенно строгий просмотр всего, что сделано в жизни, что могло быть забыто или недоговорено по человеческой слабости. С примиренной совестью, с чистым сердцем, с сознанием своего полного недостоинства и несовершенства, не с ложным смирением, но с сокрушенным сердцем кандидат приносит Богу перед лицом Его свидетеля, духовника, свою исповедь и просит о даровании ему непорочного священства.
С надписью духовника (на консисторском акте или на прошении) о ненахождении никаких канонических препятствий для рукоположения кандидат ждет завтрашней хиротонии. Св. Григорий Богослов в своем защитительном слове говорит: "мне стыдно за других, которые с неумытыми руками, с нечистыми душами берутся за святейшее дело и, прежде чем сделаться достойными приступить к священству, врываются в святилище, теснятся и толкутся вокруг св. Трапезы, как бы почитая сей сан не образцом добродетели, а средством к пропитанию; не служением, подлежащим ответственности, но начальством, не дающим отчета.... надо прежде самому очиститься, потом уже очищать; умудриться, потом умудрять; стать светом, потому просвещать, приблизиться к Богу, потом приводить к Нему других; освятиться, потом освящать."
Часто перед самым рукоположением нападает на людей слабых или слишком рассудочных, чрезмерно к себе требовательных (скрупулезная совесть), известное малодушие, желание бежать без оглядки, чтобы только не взять на себя непосильного бремени. На подобный искусительный голос должен быть дан решительный ответ. Не надо уже в эти минуты колебаться и двоедушничать, помня, что "человек с двоящимися мыслями не тверд во всех путях своих" (Иак. 1:8). Для некоторых эти минуты бывают настолько тягостны, что только твердая рука духовника, подбодряющий голос настоящего друга, могут помочь слабеющей совести кандидата. Вот тут и важно указать на благодать Духа, "всегда немощных врачующая и оскудевающих восполняющую."
Эти последние часы могут быть смело сравнены с какой-то человеческой Гефсиманией и искушением богооставленности. Один из выдающихся пастырей говорил о своем "умирании" перед рукоположением. В эти часы происходит какое-то обнищание себя, подобное, — сохраняя все перспективы и пропорции, — кенозису Сына Божия. Священник призывается повторить Христово священство, уподобляться Ему, становиться преподобным во всем. В хиротонии происходит новое рождение нового человека, мирянин становится "новой тварью" во Христе.
Здесь в эту единственную в жизни минуту происходит пленение человека в послушание Христу. Здесь ставленник произносит страшные для себя обеты особой любви к Пастыреначальнику и к Церкви, соединяется с Ними навеки и, не теряя себя в своей личности, в то же время растворяется в мистическом единстве с Телом Христовым, с Ее главой, исполняется Духом, возносится на небеса.
Каждый момент этого священнодействия значителен и страшен: и посвящение в первые степени священства, — чтеца, иподиакона и диакона, и первое прохождение через Царские врата, как через некий огромный рубеж, и обхождение вокруг престола под пение венчальных стихир, первые прикосновения к престолу, преклонение колен и ощущение тяжелого парчового омофора на главе и благословляющей десницы архиерея, и, вероятно, самое страшное — слова архиерея, вполголоса сказываемые на ухо ставленнику: "Возведи очи твои на небо и проси Бога о прощении твоих грехов и о даровании тебе непорочного священства." Как молния с небес, они пронзают человека, как огненный меч, отсекают они все греховное и, как удар грома, а может быть , как "глас хлада тонка," улавливает слух слова молитвы: "Божественная благодать, всегда немощных врачующая и оскудевающих восполняющая, проручествует (поставляет через возложение рук) благоговейнейшего диакона (имя) во пресвитера, помолимся убо о нем, да снизойдет на него благодать Св. Духа."
Самым потрясающим является это первое прохождение через царские врата приближение к святому престолу. Это — как прохождение через огонь, опаляющее, просветляющее и перерождающее. Это — вступление в иной мир, в Небесное Царство.
Облачение в белые одежды. Открыты не только царские двери, но и диаконские в знак того, что общение с молящимися, с народом — более тесное, и участие его — более непосредственное, чем в иных таинствах. Это особенно чувствуется в многократных "аксиос" (достоин) на каждую часть священного одеяния, воспеваемых и в алтаре со служащими и клиросом, т.е. теми, кто выражает своим пением чувства народа.
Последний момент наконец: вручение новому иерею дискоса с частицей св. Агнца и со словами: "Приими залог сей, о нем же истязай имаши быти в день Страшного Пришествия Господа нашего Иисуса Христа." Теперь это уже больше не простой мирянин, это теург и тайносовершитель. Это уже не некто с именем-отчеством, а отец такой-то. Он должен, по слову св. Григория Богослова, "стоять с ангелами, славословить с архангелами, возносить жертвы на горний жертвенник, священнодействовать с Христом, воссозидать создание, восстановлять образ Божий, творить для горнего мира и, скажу больше, — быть Богом и творить богами" (Слово защитительное).
С этого момента начинается не жизнь, а житие; не деятельность, а служение; не разговоры, а проповедь; не немощь долголетнего расслабленного, а дерзание друга Христова, "забвение заднего и простирание вперед" (Филип. 3:13), царство благодати, вечности и распятия Христу.
Пастырские искушения
Путь священника больше, чем какой-либо иной духовный подвиг, знает свои опасности, затруднения, испытания и искушения. Не приходится строить себе оптимистические иллюзии или мечтать о бытовой уютности жизни священника. Священство есть прежде всего подвиг, в котором подстерегают его самые неожиданные испытания. Кроме того, священство, как и всякая область духовной жизни, полно трагических конфликтов и противоречий. Священник, с одной стороны, брошен в этот мир страстей и волнений, а с другой — никогда не должен ими быть пленен. "Самораспятие миру" ежеминутно чувствуется в священстве, и чем больше пастырь отдается подвигу, тем сильнее обостряется жало греха и тем ожесточеннее ополчается на священника вся враждебная духовной жизни сила. Поэтому пастырь предупреждается еще до священства и призывается особенно с первых дней его к трезвому взгляду на трудный и тернистый путь своего служения.
Упомянутое "самораспятие миру" в священстве ощущается гораздо сильнее, чем в мирской жизни. Священник, естественно, в силу законов человеческой природы, подвергается всем человеческим приражениям греха, но, кроме того, на него ополчаются особые, неведомые мирянину искушения, т.е. чисто пастырские испытания.
Бесцельно схоластически уточнять число искушений и подвергать их той или иной классификации. Одни сводили их к 12-и, другие ограничивались 4-мя (арх. Антоний), третьи — 3-мя, по числу искушений Спасителя в пустыне (о. Г. Щавельский). Все эти исчисления условны и не исходят от духовного опыта. Последняя схема об искушениях Пастыреначальника есть как бы символическое начертание для Его учеников, но все же можно с уверенностью сказать, что Спасителю не были ведомы испытания духовного усовершенствования и созревания, естественные у всякого священника. К этим трем искушениям мы вернемся ниже, а пока что необходимо заметить следующее.