Страница 10 из 41
Дама сказала:
– Когда я читаю Иоанна Златоуста, то передо мной словно предстает картина гор, прорезанных глубокими оврагами и пропастями, в которых не видно дна. А творения святого Василия Великого представляются мне широкой долиной, покрытой густыми колосьями золотистой пшеницы. Когда я читаю Иоанна Златоуста, то мне кажется, что он находится в самой гуще битвы, а когда читаю Василия Великого, то он видится мне как полководец, который, сохраняя спокойствие, наблюдает за боем и отдает приказания своему войску. Он не сражается сам, а стоит на возвышении, в отдалении, но в то же время присутствует на каждом участке боя, точно держит поле битвы в своей руке.
Духовник согласился:
– У нас близкие ассоциации. Когда я читал Василия Великого, то мне казалось, что я смотрю в необъятный простор неба. Мысль Василия Великого не так стремительна, как у Иоанна Златоуста; блеск его слов не так ослепителен, но он старается исчерпать до конца тот предмет, на который упал его мысленный взор.
Дама сказала:
– Я начала читать святого Григория Богослова и сразу же была пленена образом его речи. Я хоть немного, но знакома с литературой, однако подобной ювелирной работы над каждой фразой не встречала нигде. Мне кажется, что его произведения овеяны какой-то тихой, задумчивой грустью. Даже его ирония, тонкая, как линия, проведенная тушью на миниатюре, не вызывает улыбки, а только оттеняет и углубляет его мысль. Он поэт, но другого склада, нежели блаженный Августин.
Духовник ответил:
– Святой Григорий Назианзин не раскрывает мир эмоций и переживаний в своих стихах, как другие поэты. Но он вводит читателя в мир своих философских размышлений, по форме похожих на элегии. Только вдруг оказывается, что это мистические созерцания, как бы спрятанные от мира под внешним покровом поэзии. Если говорить языком Дионисия Ареопагитаxxxix, то стихи Григория Богослова похожи на светящийся полумрак – здесь мрак тайны и свет прозрения. У древних римлян была поговорка: «Рим сказал – спор кончен». А здесь можно несколько переиначить ее: «Григорий сказал – истина стала бесспорной».
Дама заторопилась:
– Я случайно посмотрела на часы и заметила, что уже поздно. Прощайте.
Часть 10
Через несколько недель разговор возобновился.
Дама сказала:
– В молодости я любила поэзию и часто называла ее «магией слов». Она вводит человека в какое-то особенное состояние, похожее на транс. Поэзия, как и музыка, обращена к эмоциональным глубинам души человека. При этом рассудок погружается в дремоту, словно видит сны наяву. Музыка и поэзия пленяют и захватывают человека и в то же время раскрывают лежащие под сознанием пласты его души – мир чувств и страстей. Особенно я чувствовала это в поэзии символистов; но если бы меня спросили о содержании их стихов, то я не смогла бы пересказать их: там только волны, которые поднимаются из недр души и снова исчезают, а наш рассудок лишь кораблик, качающийся на этих волнах. Я бросила читать стихи еще до прихода в Церковь именно потому, что боялась слишком увлечься ими и погрузиться в темную стихию собственной души. Я хотела, чтобы мой рассудок и воля оставались свободными.
Духовник выразил недоумение:
– Странное дело, что женщина предпочитает рассудок чувству…
Дама сказала:
– Тогда позвольте мне быть откровенной с вами. Как вы знаете, я происхожу из старого дворянского рода. В молодости у меня было много поклонников, но я отвергла их. Тогда я была еще далека от веры, хотя традиционно и считала себя православной, и отвергла своих поклонников скорее всего из-за гордости, так как считала их недостойными моей любви. Затем, после революции, для меня начался период испытаний. Некоторые из моих подруг вышли замуж, чтобы скрыть свое происхождение. Я не захотела сделать этого и не вступила в брак, который был бы обусловлен расчетом или страхом.
Впоследствии я познакомилась с одним человеком, моим тогдашним сослуживцем, который влюбился в меня. Он просил, чтобы я вышла за него замуж, и всячески старался в чем-нибудь помочь мне. Он был очень порядочным человеком и умным, хотя и немногословным собеседником. Я не любила, но уважала его. Позднее я узнала, что на меня, как на бывшую дворянку, был донос, который мог окончиться арестом со всеми его последствиями, однако этот человек, пользуясь своим положением, защитил меня. Он несколько раз делал мне предложение, я отвечала отказом, но он не изменил своего отношения ко мне. Я не хотела иметь семью, чтобы не потерять свободу. К тому же этот человек был евреем, а во мне говорило мое сословное чувство; кроме того, я была очевидицей той роли в революции, которую сыграло еврейство. Об этом мне не хочется говорить. Расскажу вам только об одном случае, может быть, самом трагичном в моей жизни.
Накануне революции мой отец был контужен и ранен на фронте. Несколько месяцев он находился в лазарете. Мы с матерью переехали в то местечко, где был расположен лазарет, и почти все время пребывали в палате, где лежал отец. Там же находились другие раненые. Германская война сменилась войной гражданской. И вот я помню день, когда у меня было особенно тяжело на сердце. Я сидела около постели отца, судорожно сжимая его руку, и тихо плакала. Я ни о чем не думала, но боль, как тяжелый камень, давила мне грудь. Шел дождь. Тучи заволокли небо и словно опустились к самой земле. Струи дождя стекали по стеклам, как слезы. Окна были похожи на огромные глаза, потухшие от горя. Мне казалось, что небо, одетое в траур, плачет вместе со мной. Вдруг послышались топот сапог и брань, в палату вошло несколько вооруженных человек, среди них – женщины. Они сказали, что по приказу комиссара находящиеся в лазарете офицеры переводятся в другой пункт. Нас выгнали во двор. Отца и еще нескольких человек вынесли на руках и бросили в телегу, как бросают дрова. Я поняла, что их увозят на расстрел, и потеряла сознание. Что было с отцом дальше – для меня осталось неизвестным: расстреляли его, закололи штыками, пожалев пули, или вместе с другими офицерами закопали живьем в могиле… Я не узнала фамилии того комиссара. Нам посоветовали скорее скрыться.
В то время большинство комиссаров было из евреев, да и другие не уступали им в жестокости. Я считала, что, согласившись на такое замужество, в чем-то изменю памяти моего отца. Так прошла моя жизнь, я не вступила в брак, и надо сказать, что не жалею об этом.
Духовник спросил:
– Вы прощаете убийц вашего отца?
Дама ответила:
– У меня и тогда не было ненависти к ним. Я считала унижением для себя ненавидеть подонков; ненавидеть можно равных. Они же были недостойны ненависти, я просто презирала их, как мерзость. А теперь, придя к Богу, прощаю их, как несчастных, обманутых людей.
Духовник спросил:
– А вы встречали среди революционеров людей нравственных?
Дама ответила:
– Я встречала отважных, самоотверженных, но не видела ни одного правдивого. Даже в лучших из них действовал комплекс лжи и насилия. У всех у них иезуитская мораль – добиться победы любыми средствами, а во имя чего – они сами хорошо не понимали. Но и этих немногих «идеалистов от революции» ждал неминуемый конец. Последующие волны революции уничтожили их, как «врагов».
Духовник спросил:
– Вы считаете, что остатки совести у революционеров – это их ахиллесова пята?
Дама ответила:
– Я плохо знаю мифологию. Вообще, мне трудно вспоминать эти годы, как трудно утром вспоминать кошмарный сон.
Духовник заметил:
– Я не знаю, куда зашел наш разговор, как будто мы с вами потеряли дорогу и пошли по каким-то тропинкам. Почему вы вдруг заговорили о поэзии?
Дама ответила:
– Чтобы вы лучше поняли меня. У меня была старая подруга Нина Козловская, воспитанная приблизительно в той же среде, что и я. Она родилась в Тбилиси, ее отец занимал какой-то высокий пост в Министерстве путей сообщения. Козловская страстно любила книги и писала довольно сносные стихи, была необычайно скромной, если можно так сказать, аскетичной. Она преподавала историю и всецело отдавала себя людям, так что для учеников была самым любимым педагогом. Казалось, что в жизни каждого повстречавшегося с ней человека Нина должна была принять участие. Личной жизни для нее как будто не существовало. Ее семьей были друзья и ученики. Она представлялась воплощением скромности и душевной чистоты. Может быть, это и было так. Но когда Нина начинала читать свои стихи, то я видела перед собой совершенно другого человека. Будучи девушкой, она описывала любовные сцены так, как будто сама пережила их. При этом в ее стихах звучал грубый натурализм. «Что это такое – жертва ради искусства?» – думала я. Какая-то странная игра: обычно блудницы играют в целомудренных, а она, будучи девушкой, в своих стихах играла в блудницу. Однажды я спросила: «Нина, скажи, наконец, кто ты: монахиня в миру или женщина, опьяненная страстью?». Она ответила: «Поэзия отравила мою душу. Я сама не знаю, кто я. При людях я весталка, притом не только внешне, но и в своем сердце.