Страница 2 из 8
5, 44), будущую свободу от всякого греха и смерти, будущий покой и блаженство"6.
Для иллюстрации высказанного сейчас положения мы приведем отрывок из одного рассказа, откуда ясно видно, как иногда благотворно и чудотворно действует наше истовое торжественное богослужение даже на душу, в которой укоренилось убеждение в совершенной бесполезности для нашего спасения внешних богослужебных действий и обрядов. В рассказе "Утреня в светлую субботу", помещенном в №№ 14-15 "Церковного Вестника" за 1898 год, выводится исконно русский человек с природным недюжинным умом, с глубокоразвитым религиозным чувством, но имевший несчастье подпасть под влияние пашковцев и поэтому с некоторого времени оторвавшийся от церкви и враждебно настроенный против православного богослужения и его обрядов. Но вот случилось однажды, что уже после целого ряда лет своего отщепенства Степан Ильич Перетрухин попал, по непонятному для него самого влечению, в православный храм, и богослужение Великой Субботы так подействовало на него, что разом спала с духовных его глаз чешуя, и он вернулся домой, к детям своим, сыном церкви. "Большая столица уже спала, отдыхая от дневных трудов. В ночной тиши не спалось только Степану Ильичу. Сколько дум он передумал, сколько чувств он пережил, пока не занялась утренняя заря. Свет дня прогонял ночную тьму; только на душе Степана Ильича, как прежде, так и теперь было темно...
"Дон-нь... дон-нь...", - загудел колокол с Лаврской колокольни, и звуки его полились, как волны, по окрестностям. Зазвонили и в других церквах, приглашая православных к великосубботней утрене. Что-то стукнуло в сердце Степана Ильича. "Но мало ли чем полно оно бывает, - подумал он. - Уже не зовет ли и меня в храм этот звон? Не звона, а здравого смысла надо держаться: не пойду".
А народ уже шел, толпами валил он мимо окон страдальца...
Неизвестно, возобладало ли сердце над рассудком, или из простого любопытства пошел и наш Степан Ильич, вместе с другими, в собор. Уже началась торжественная служба. Церковь была вся залита светом от тысячи свечей. С высоты солеи смотрел наш скептик удивленным взором на это невиданное им церковное благолепие, на эту массу молящихся, сосредоточенно внимавшую шестопсалмию.
Но вот запели "Бог Господь" и затем "Благообразный Иосиф"; запели тихо, торжественно. Все в соборе затаили дыхание и обратились в благоговейный слух. С неподражаемым искусством исполнял хор певчих бессмертные песнопения в переложении Турчанинова.
Но вот замолкли последние звуки пения, и зачитали кафизму. "Блажени испытающие свидения Его, всем сердцем взыщут Его". "Всем сердцем моим взысках Тебе: не отрини мене от заповедей Твоих". "Благословен еси Господи, научи мя оправданием Твоим". "Запретил еси гордым: прокляти уклоняющийся от заповедей Твоих". "Поведаша мне законопреступницы глумления, но не яко закон Твой, Господи". "Мене ждаша грешницы погубити мя. Заблудих яко овча погибшее: взыщи раба Твоего" (Пс. 118). Точно молотом пригвождались к душе Степана Ильича псаломские стихи (Иер. 23, 29). "Странное дело, - невольно подумал он, - точно намеренно псалмопевец писал эти стихи для таких, как я, мятущихся душ".
А между тем разливавшиеся по всему собору божественные звуки все более и глубже захватывали сердца молящихся, религиозное настроение передавалось друг другу, как электрический ток. "Жизнь во гробе положился еси, Христе, и ангельские воинства ужасахуся, снисхождение славяще Твое". "Животе, како умираеши? Како и во гробе обитаеши?" - как бы от лица всех предстоящих вопрошали поющие.
Перекрестился и прослезился Степан Ильич. Замолк его сомневающийся ум, а истомленное сердце искало покоя, каким оно наслаждалось в золотом детстве, когда набожная мать на своих руках приносила несмысленного младенца в Божий храм, освящала его церковной службой и таинствами и приучала осмысливать все содержание жизни при свете православной веры. Давно все это было, когда "и верилось и плакалось". "Господи! Ужели по суду Твоему я обречен на гибель?" - вопрошал Степан Ильич. И как бы в ответ на его сомнения со средины собора раздались слова Пророка: "Сия глаголет Адонай Господь: се, Аз отверзу гробы ваша и изведу вас от гроб ваших, людие мои, и введу вы в землю Израилеву: и увесте, яко Аз есмь Господь, внегда отверсти Ми гробы ваша, еже возвести Ми вас от гробов ваших, людие мои: и дам дух Мой в вас, и живи будете, и поставлю вы на земли вашей, и увесте, яко Аз Господь" (Иезек. 37,12-14).
С какою радостью, с каким великим умилением выслушал кающийся грешник эти замечательные слова паримий. Точно тяжелый камень свалился с заснувшей было его души, и она опять воскресла для истинной жизни, для веры и любви.
Бодрым и жизнерадостным вышел из церкви Степан Ильич. И уже светлый праздник Христов встретил он в храме Божием по-православному".
Вот как близки русскому простому, свободному от мудрствований просвещенного запада сердцу наши православные обряды во всей их богослужебной красоте!
Не напрасно же все наши русские проповедники указывают на храм православный как на лучшее училище мудрости для ума, истомленного сомнениями и блужданиями по стихиям мира сего, как на лучшую врачебницу для души, измятой и израненной нашей житейской суетой.
"Томит ли вас, - говорит прот. М. И. Хитров в своей проповеди на 21-е ноября, - томит ли вас суета житейская, непостоянство, непрочность всех земных благ, беспокойство и неудовлетворенность желаний и страстей, - войдите в храм. Воздух вечности повеет на вас. Здесь те же глаголы, которым внимали тысячелетия, здесь те же песнопения, которые от века раздаются на небесах, и пред спокойным величием совершающихся тайнодейств, и пред вечной красотой слова Божия - побледнеет, исчезнет, стихнет вся злоба дня. Стосковались по идеальным стремлениям, жалуетесь на оскудение их, - отчего же не спешите во храм? Ведь кто подлинно алчет и жаждет, тот стремится насытиться. Вам душно, тесно, тоскливо? Что же вы не идете дышать чистым, святым ароматом? Ведь если подлинно болит ваше сердце при виде мира, во зле лежащего, что же не стремитесь насладиться небесной красотой?"7.
Часть II
Наши ревнители западной культуры часто жалуются на то, что русский народ, будучи до крайности привязан к обрядовой стороне религии, нередко впадает в суеверие, выражая свою религиозность в таких формах, которые могут беспокоить вкусы интеллигентного человека. Что сказать на это? Напомним таким печальникам чистоты Христовой истины заповедь этой Живой Истины: Блюдите, да не презрите единого от малых сих, верующих в Мя (Мф. 18, 10. 6). "В обрядах, преданиях, символах и обычаях, - говорит К. П. Победоносцев, - масса народная видит реальное и действенное воплощение того, что в отвлеченной идее было бы для нее нереально и бездейственно. Что, если, разбив оболочку, истребим и самое зерно истины? Что, если, исторгая плевелы, исторгнем вместе с ними и пшеницу? Что, если, стремясь разом очистить народное верование под предлогом суеверия, истребим и самое верование?"8 "В глубине старых учреждений часто лежит идея глубоко верная, прямо истекающая из основ народного духа, и хотя трудно бывает распознать и постигнуть эту идею под множеством внешних наростов, покровов и форм, которыми она облечена, утративших в новом мире первоначальное свое назначение, но народ постигает ее чутьем и потому крепко держится за учреждения в привычных ему формах.
Он стоит за них со всеми оболочками, иногда безобразными и, по-видимому, бессмысленными, потому что оберегает инстинктивно зерно истины, под ними скрытое, оберегает против легкомысленного посягательства. Это зерно всего дороже, потому что в нем выразилась древним установлением исконная потребность духа, в нем отразилась истина, в глубине духа скрытая"9.
И мы решительно утверждаем, что безусловно достойно осуждения мнение лиц, полагающих, что все наши обряды совершенно безразличны для существа веры. Напротив, они должны иметь глубочайшее отношение не только вообще к нашей вере или религиозности нашей, но они внутренне соприкасаются с догматами веры.
Чтобы нам не теряться в общих рассуждениях, остановимся на вопросе о существе, цели и значении обрядов нашей православной церкви и при этом будем руководствоваться суждениями лиц, в понимании церковной нашей жизни высокоавторитетных. Вот как определяет обряд известный духовный писатель-аскет епископ Феофан: "Что есть каждое священнослужение? Ряд молитв, читаемых, поемых и мысленно к Богу возносимых. В этом существо священнослужения. Но как мы заключены в пространство и время, то всякое такое служение требует своего времени, своего места и порядка, своей обстановки, обряда, того, что неизбежно обстоит ряд молитв, хотя не составляет существа служения. Священник в известном месте, в известное время, в определенном порядке, как положено в церкви, совершает свое священнослужение; причем и он, и причт, и христиане присутствующие держат себя в известном положении. Все сие есть обряд. Но существо дела не в этом внешнем, а в ряде молитвословий, совершаемых при сем. Это же все привходит, потому что мы пространственны и временны и что не станем делать, делаем в свое время, в своем месте, и в известном порядке. Христианство в высшей степени духовно, ибо благодатно, но не невидимо. И христиане истинные в высшей степени духовны, ибо непременно облагодетельствованы, но не бесплотны.