Страница 22 из 25
Иоанн Грозный, тяжело опираясь на посох, неторопливо идет, раздавая милостыню направо и налево и испытующим оком оглядывая народ. Слепые славят царя — покорителя Казанского царства. Царь внимает, но он по обыкновению мрачен. Это мрачное спокойствие... Таков уж Иоанн!
Феодор равнодушен к словам, доносящихся из уст поющих слепцов, но его жалобят самые голоса их, надтреснутые, хрипловатые, надрывчатые.
Он обернулся к Малюте.
Скуратов подался к нему.
— Дай им... — сказал Феодор, протягивая пригоршню монет.
Скуратов поклонился, вымолвив:
— Тотчас, царевич.
И милостыня царевича растеклась по жилистым, мозолистым рукам, которые потянулись со всех сторон, едва только Феодор опустил руку в кошелек.
Вдруг из царских уст вырвалось:
— Опять вы?!
Грозный ступил на паперть и увидел двоих иноков. Трифон и настоятель преклонили колена и, низко кланяясь царю, подали челобитные.
— Вы?! — повторил Грозный как-то растерянно.
Он взял обе челобитные и передал их Феодору. Грозный с недоумением смотрел на монахов.
Трифон осмелился:
— Повели, благочестивый государь...
Царь прервал его взволнованно:
— Видел вас вчера, а теперь иду к Божественной литургии.
И царь вошел в собор. Опричники последовали за ним. Феодор, оттиснутый, остался на минуту на паперти. Он посмотрел своими задумчивыми глаза на монахов, и сердце царевича вдруг как-то забилось-забилось, он ощутил в себе какую-то особенную теплоту. Между ним и этими неведомыми иноками сразу установилась незримая связь.
— Кто вы? Откуда? — дрожащим голосом спросил Феодор иноков и, услышав ответ, добавил: — Зачем пришли?
Трифон сказал.
— Благослови меня, муж праведный, — и Феодор склонился пред старцем для благословения.
Затем он вошел в соборный притвор и торопливо снял с себя златотканое одеяние.
— Стрига, — обратился он к седобородому боярину, — Стрига, поди и отдай, в ней я шел, одежду мою странному иноку Трифону и скажи ему: благоверный-де царевич послал тебе свою одежду — да будет его милостыня прежде всех. Пусть он переделает эту одежду в священническое облачение. Стрига, я вижу в нем мужа праведного!
Стрига в точности исполнил царевичеву волю.
— Благодарю Бога, в Его же деснице сердце царя и царевича! Земно ти кланяюсь, боярин! — отвечал Трифон, умиленный.
После обедни Феодор торопливо отправился к старшему брату своему, царевичу Иоанну и поведал ему о встрече с иноками и о том, что он пожаловал праведному мужу Трифону свое драгоценное одеяние.
Покуда Феодор беседовал с Иоанном и предлагал братцу принести инокам дар и вместе с ним, Феодором, умолять отца пожаловать щедро и Трифона, и соловецкого настоятеля, собиралась Дума. Оповестили бояр, что угодно царю подумать с ними.
Оба царевича — Феодор и Иоанн, приступили к батюшке с просьбой. Грозный приласкал их и обещал великодушно одарить странных иноков.
Дума собралась. Дьяк прочитал челобитные Трифона и соловецкого настоятеля.
— Чем пожаловать их, сказывайте, бояре! — промолвил Иоанн, — Думайте да молвите. Видел я тех иноков вчера, и сказал мне тайный голос, что оба странные иноки — мужи достойные. И не о себе они пекутся, а о нуждах обителей своих.
— Полно, так ли, государь? — отозвался первым матерый боярин, — Изволил ты, надежда-государь, вымолвить, что будто видел тех иноков вчера. Сегодня, государь-батюшка, их точно что видели, а вчера-то никого.
Грозный сдвинул брови, сердито посмотрев на боярина.
— Зря говоришь! — сурово произнес он. — Я с ними довольно разговаривал вчера. — И, окидывая всех глазами, в которых вспыхивал недобрый огонек, Грозный добавил. — Вы ль, бояре, не видели?
— Голос твой слышали, государь, иноков же отнюдь не видели и голоса их не слыхали.
Царь ударил оземь посохом.
— Как не слыхали?
Гневное царское слово, как гром, отдалось в палате.
— Как вы не слыхали?
— Бог свидетель, правду молвим, государь...
Грозный не слушал.
— Эй, сыскать иноков и пред наше царское лицо поставить! — повелел он.
Сыскали Трифона и Соловецкого настоятеля и поставили пред государев лик.
Вспыхнул и побледнел Иоанн, побледнел и вспыхнул вновь:
— Вы ли вчера со мной говорили? — глядя в упор, спросил он монахов.
Трифон и настоятель выразили недоумение.
Грозный широко раскрыл глаза:
— Аль не говорили? — произнес он тише, но так, что в его голосе слышно было недоверие.
Трифон отвечал:
— Нет, великий государь, вчера мы и в царствующем граде не были. Многими свидетельствуемся.
Грозный содрогнулся:
— Многими... свидетельствуетесь?..
— Свидетельствуемся, государь, яко сегодня только увидили тебя.
Грозный пожимал плечами. «А с кем же говорил я вчера? Ведь не обманывали же меня собственные глаза! Ведь именно этих двух иноков зрел я вчера, и на том самом месте, на котором они стояли и сегодня! Не видение же это было? Или видение, одно из тех, которые так часто посещают меня?» Царь терялся в догадках.
— Так вас не было вчера?
— Не было, государь.
— Бояре... — начал было царь и остановился. Он задумался на какое-то время, но потом торопливо заключил:
— Ладно. Ин быть так. Так Всевышний хотел.
Наступило молчание. Царь нарушил его.
— Чем пожаловать благочестивые обители, бояре? — сказал он. — Молвите, а я Богом свидетельствуюсь, что хочу всею душою и всем сердцем щедро наградить их. И царевичи к тому нас умоляют.
Дума заговорила. За решением дело не стало. Не впервое доводилось осыпать милостью и щедротами обители. И раньше многократно бывало.
— Так решено?
— Решай сам, великий государь.
— Читай, дьяк, — повелел Иоанн.
Дьяк прочитал решение думы, скрепленное согласием царя:
«По умолению детей своих, царевичей Иоанна и Феодора, пожаловали мы царского нашего богомольца от Студеного моря-океана, с Мурманского рубежа, Пресвятой и Живоначальной Троицы Печенгского монастыря игумена Гурия с братиею, — или кто в том монастыре игумен или братия будет, — вместо руги (содержания) и вместо молебных и панихидных денег для их скудости на пропитание, в вотчину: морскими губами Матоцкою, Илицкою и Урскою, и Печенгскою, и Позренскою, и Нявдемскою губами в море, всякими рыбными ловлями и морским выметом, коли из моря выкинет кита, или моржа, или иного какого зверя, и морским берегом, и его островами и реками, и малыми ручейками, верховьями и топями, горными местами и пожнями, лесами и лесными озерами и звериными ловлями, и лопарями, которые лопари наши данные в Матоцкой и Печенгской губах ныне суть и впредь будут, со всеми угодьями луговыми и нашими, царя и великого князя, денежными оброками и со всеми доходами и волостными кормами, чтобы тем им питаться и монастырь строить, а нашим боярам новгородским и двинским, и Устькольской волости приказным, и всяким приморским людям, и карельским детям, и лопарям, и никому иному... в ту вотчину не вступаться».
Щедро одаренный царем, Трифон воротился в свою обитель.
Перед концом
Отныне Печенгский монастырь под царской жалованной грамотой. Инокам далекого Севера уже нечего бояться или беспокоиться о том, что ожидает их мирную обитель завтра. Появились угодья, рыбная ловля. Милостыня, собранная апостолом лопарской земли, приумножила монастырское благосостояние. Эта милостыня помогла инокам построить на Пазе-реке храм во имя святых Бориса и Глеба.
Обитель стала мало-помалу процветать.
Трифон исполнил заповеданное ему от Бога. Солнце завершало свой ход и закатывалось, но и закатываясь, оно посылало тепло и свет. Словом и делом служил братии старец. Это был любящий брат и учитель. Смирением начался подвиг, смирением же подвиг и заканчивался. Когда Грозный хотел назвать его в грамоте устроителем далекой святыни, Трифон умолил царя не делать этого.
— Я меньший из равных, великий государь!
— Но ты же воздвиг православие у моря-океана Студеного, честный отче!
— Упомяни, великий государь, имя достойного игумена Гурия, — стоял на своем старец, — а меня не надо. Что я? Слабый червь... Не моими трудами, а Божиим повелением создавалась обитель.
И царь уступил мольбе праведника.
А он подвизался, как простой послушник, исполняя всякие работы, хотя и приближался к столетию. Уже с лишком 80 лет были прожиты. Пост, молитва, труды по устроению обители составляли по-прежнему смысл его жизни. Не ограничиваясь церковной службой и келейной молитвой, он уходил из обители и где-нибудь на горе или в тундре молился целыми часами или предавался богомыслию.