Страница 2 из 15
Еще иное — Владимиро-Суздальский край. То — не окраина, то сердце России, то сама Русь, уходящая в областничество не для того, чтобы обнаружить свою стать особую, а чтобы, напротив, сохраниться в своей исходной неприкосновенности: если в окраину обращается колыбель России, то залесская окраина становится ее новым историческим лоном. Чудесный парадокс, свое воплощение находящий в величественном образе кн. Андрея Боголюбского.
Тоскует князь в Вышгороде под Киевом. Чужд ему на ветру стоящий мировой центр, с его избалованной, беззаботно-безответственной толпой, кого только не видящей на своих улицах, с кем только не связанной. Чужды ему и княжеские споры. Он рвется домой, где он землю привык ощущать своей, не приглашенным пришельцем будучи на ней, а хозяином, зовущим и принимающим насельников. Не пускает отец, и решается Андрей. То не каприз, не бунт, не мечтательство. То богодухновенное решение. Чудотворную Икону подымает князь — письма св. апостола и евангелиста Луки, принесенную из Византии. Благословение Владычицы почиет над его походом. Она указывает путь. Она определяет конечный этап его...
Трудна оценка кн. Андрея: то судьба предтеч. Осложняется эта оценка не только пылкостью князя, но и широтой исторической перспективы, в которой он действует, как основоположник Православного царства.
Оглянемся на Киевскую Русь. Она не царство, даже не государство! Но в ней живет идея царя, и не натяжкой было восприятие идущей к царству Москвой шапки Мономаха, как завета ей Киевской Руси. Пусть ее государственный быт — организованное безначалие, отрицающее все прочное и длящееся и подвижность делающее нормой жизни. Пусть единовластие Владимира Святого и Ярослава Мудрого не более, как «случайность». При всей преднамеренной анархичности своей, Киевская Русь знала два правила, не знавшие исключений: она не представляла себе жизни общественной без наличия во главе ее князя, и она не представляла себе князя иного, чем из рода Рюриковичей. Если где «указывали путь» одному Рюриковичу, то для того лишь, чтобы открыть его другому. Значит не просто монархическое, но и династическое начало было присуще сознанию Руси Киевской, которой, в сущности, правил собирательный царь: идея царя уже жила в недрах русской души...
Эту отвлеченную идею, не только не созревшую для практического действия, но еще даже не обозначившуюся на экране будущего, кн. Андрей сделал идеей-силой своей жизни, смешивая в своем двойном зрении далекое будущее с настоящим и впадая порой в страшные конфликты с действительностью.
Вспомним «Знамение» — коим Владычица отогнала рать князя Андрея от стен Новгорода: то, что, исходя от царской Москвы, могло бы стяжать благословение Божие, было самоуправством со стороны удельного Владимира, ибо не исполнил еще своего назначения Новгород в деле строения будущего царства! Но подобные действия кн. Андрея не бессмысленные жестокости, а некое предварение Истории. царственно действует удельный князь...
Самое благочестие его царственно: православную вселенскость насаждает он в глуши лесов, делая Владимир художественным воплощением этой идеи. Не чужда ему даже идея Третьего Рима! Общим с Царьградом пульсом бьется жизнь Владимира на Клязьме, и помнит это Церковь Русская до сего дня, празднуя на Первого Спаса победу над агарянами, у нас и в Византии одновременным чудом одержанную. А Покров Пресвятыя Богородицы! Забыла это чудо Византия, хотя и глубоко его пережила, и только в России утвердился праздник, — почином князя Андрея. Разве это уже не рождающийся Третий Рим!
Венец мученичества покрыл чрезмерности князя Андрея, и нимб святости сияет над челом предтечи Российского царства, самое именование которого, по имени села, где остановила Свое шествие Владычица и где поселился он сам, обрел смысл, внутренне оправданный. Пусть карала его Владычица, взыскан он Ее милостию: как и неизменно, в Чуде Русской Истории, Милость Божия встречается с Правдой Божией, во спасение вразумляющей чад Своих карающей десницей.
***
Калка показала России, что ждет ее — разъединенную. Новым, уже намеренно на Россию направленным ударом, раздавлена она. Смерч Азии не раз сметал государственность и культуру с лица Великой Равнины, оставляя память о них в курганах могильных и предоставляя Истории творить новое из смешавшихся с завоевателями остатков былого населения. Не то случилось сейчас. Тут-то впервые нашла себя Россия, приняв татарщину, чтобы одолеть ее. Замысел Божий России явлен был миру Русью Киевской, но не обрела еще та ни крепкой общественно-политической плоти, ни стойкого государственного единства, ни собранности духовной: все это дала татарщина, терпению и смирению научив Россию. Уже на заре Киевской эпопеи оценена была святая сила их, явленная свв. Борисом и Глебом, но не обрела Россия дара свободного послушания, пока жила в светлой радости независимости национальной. Теперь предстояло ей, преобразив рабий страх в страх Божий — «волею» принять скорбь татарского ярма, тем изъявив готовность понести любой жребий, Богом указанный, только бы остаться Новым Израилем. В зраке рабы принимает Россия Божие избранничество — под водительством св. Александра Невского. Воитель и правитель, солнце любви для подвластных, гроза опаляющая для противников и ослушников, со всеми дарами, Богом щедро ему отпущенными, сочетал кн. Александр еще один, высший, — смиренномудрие.
Это позволило ему в труднейшую годину Русской истории по-Божьи решить судьбу России. Блистательно отразив натиск воинствующего Запада, в ореоле славы — склонился он пред татарским Востоком...
Распластанная, Россия на окраинах новгородской и Галицкой еще способна была свободно избирать свой путь. Куда идти? Не связаться ли с Западом, уклоняясь от татарского ярма? Этот соблазн встал перед князем Александром в тонкой форме уговора, идущего от единоверца, единоплеменника, родича — воителя и правителя, еще более блистательного, чем он сам, но лишенного его простоты, князя Даниила Галицкого. Но если свв. князья Борис и Глеб дали победу князю Александру над западными рыцарями, то они же научили его уразуметь пути Промысла Божия. Русские и монгольские памятники одинаково изображают встречу князя с ханом: тот поражен был и внешней красотой и внутренним величием победоносца, склонившегося перед носителем земной власти, но отказавшегося поклониться богам чужим. Молчаливо состоялось соглашение: Россия отдавалась на волю победителя, а тот оставлял ей Русского Бога. Где прежнее цветение культуры, где благосостояние, радость, миp, пусть постоянно нарушаемые, но неизменно возвращающиеся, задающие тон жизни! Опустошение, произвол, одичание, — о них десятки лет спустя в словах потрясающе-жутких говорит трезвый духом Святитель. В себя уходит униженная Россия. Не подавленность то духа, напротив: подъем! Такой высоты духа достигает Россия, о которой и помышлять она не могла, будучи славной, богатой, свободной...
Новую глубину обретает внутренний горизонт, подобную той, которая открывается человеку, покидающему миp. И подлинно: на монастырский устав переходит вся Русь. Различие только в степени связанности — от схимы до трудничества...
***
Новая Россия ищет опоры, руководства, назидания. Она обретает его в тоже новой, ранее неведомой Москве. Этот «мал деревян город» становится точкой приложения процесса преодоления татарского ига. Суровая то школа, в которой растет Русь, растет и Москва! Не только школа то национального унижения, но и одухотворенного благочестия, откуда и своеобразная двузначность московской стати: ее одновременно приземистость и возвышенность, узость и широта, смелость и осторожность, ударность и уклончивость. Забыть должен русский человек два исконных свойства: тороватость, переходящую в расточительность, и беззаботность, переходящую в легкомыслие. Люди, не способные расстаться с этими свойствами, оказываются «лишними» и даже мешающими: не отсюда ли — при всех моральных качествах тверичан — непонимание между Тверью и Москвой? Благодушно-пассивное растрачивание, как и опрометчивое мужество одинаково претят Москве: она терпит и собирает, исподволь действуя. Так вывел из исходного ничтожества Москву основоположник ее, Даниил, сын Невского, оставив не только по себе память государственного мужа, но и причтенный к лику святых. Где прежняя широта национального сознания, покрывавшая раздробленность! Москва мыслит узко и конкретно. Единство для нее — принадлежность ей! Отсюда и задача: «примыслить», что можно и как можно, куплей, браком, силой, ханским ярлыком.