Страница 11 из 15
Что лежало в основе того духовного равновесия, которое составляло ядро Золотого века Николаевского царствования? То, что ведущий слой русских европейцев оказался способным, без всяких оговорок, интуицией сердца, признать духовную ценность староцерковной подпочвы, составлявшей еще массив империи. Пушкин принял крепостную Россию, как принял ее и Николай I. Это не значит, что между идеологией Запада и крепостным строем возникла внутренняя примиренность в душе Пушкина и Николая I. Это не значит, что в каком-то высшем синтезе сняты были противоречия этих двух идеологий. Это была та благодетельная укороченность перспективы, которая позволяла спокойно, беззаботно, уверенно отдаваться жизни, творчески полной, живя одновременно в двух планах — и не сознавая их трагической конфликтности.
Резко меняется картина с началом эпохи «эмансипации». Не в том дело, что на повестку дня оказалась поставлена задача введения в русский строй начала личной свободы, как всеобщего регулятора жизни — в полную отмену ранее господствовавшего крепостного, связанного, строя. Этой задачей была проникнута вся вообще гражданская деятельность империи, а особенно в эпоху Николая I. То было внутренним стержнем всего имперского периода. Дело было в том, что моральный приговор беспощадный выносила «эмансипация» русскому прошлому, с его «крепостным уставом», продиктованным тяжкими условиями исторической жизни и явившим, напротив того, исключительную моральную силу русского народа. Патриархальная Россия обрекалась на слом, как нечто постыдное, не имеющее право на существование, именно по признаку своей моральной негодности. Тут не было ничего нового по сравнению с тем, как мыслили далекие от русской действительности отдельные русские европейцы. Но это находилось в полном противоречии с тем равновесием, которое создало Золотой век Николаевский. Возьмем опять Пушкина, как лучшее воплощение этого века. Не может быть он заподозрен в пристрастии к т.н. крепостному праву. Видел он отрицательные стороны его, и показывал их. Но это не значит, что он признавал положение русского крепостного жалким рабом, судьба которого вопиет к небу, как оскорбление всяческой правды.
А ведь именно так воспринимала крепостное право «эмансипация», она подменяла законную, на очереди стоявшую, задачу изменения правового режима крестьян в соответствии с общим ходом имперской гражданственности, задачей иного порядка, чисто демонстративного. Мгновенно, одним росчерком пера, с корнем вырвать помещичью власть, как бесчинный произвол, под собой терпящий только рабское низкопоклонство — вот как ставился вопрос. Громадная, труднейшая и ответственейшая задача замены патриархальной связанности, веками определявшей крестьянский быт, мотивацией новой, предполагающей, как основу всей гражданской жизни, свободное веление, ответственно строящее и лично-семейственную и общественную жизнь, была подменена упрощенной формулой «долой», обращенной к помещичьей власти. Отсюда вытекло, что главная из Великих Реформ, то есть т.н. освобождение крестьян, оказалась лишенной внутреннего содержания. Как будет устроена жизнь крестьян, об этом заботы не было. Думали не о новом гражданском статусе крестьян, в их жизни отдельно от помещиков, а только об одном: убрать власть помещиков!
Не в этом еще была главная беда. Пусть по соображениям высшей государственной политики неотложно было разрубить гордиев узел дворянско-крестьянской связанности. То обстоятельство, что это протекало в атмосфере отрицания духовной ценности крепостного строя, составлявшего фундамент всего нашего национально-государственного прошлого, искажало в корне всю духовную физиономию империи. Что же — крепостная связанность сама по себе есть абсолютное зло? Что же — личная гражданская свобода есть сама по себе абсолютная ценность? Вот ведь какой вопрос разрешался таким подходом к «освобождению крестьян». И даже хуже. Свобода еще не давалась крестьянам: они оставались в прежней связанности. Но печать некоего абсолютного зла ставилась на чело ведущего сословия, как негодного. Печать абсолютного зла ставилась не по признаку личной негодности этих людей, пусть и массовой, нет, — по признаку такой моральной негодности отменяемого строя, что подрастающее поколение не считало для себя возможным принимать это наследие из рук своих отцов! Вот какая печать становилась на т.н. «крепостное право», как терминологически-хулительно стали именовать остатки крепостного устава русской жизни, тем подчеркивая то, что здесь налицо «право» на людей, приравненных бездушным вещам или бессловесным животным.
Это был идеалистический порыв, бескорыстность которого грех было бы отрицать и который придал светлый ореол, вполне заслуженный, и проведению в жизнь Великих Реформ. Но этот идеализм был убийственным для духовного содержания русской жизни исходного. Он не просто индивидуально демонстративно подчеркивал, но уже являл, в общерусском масштабе, отход от духовного наследия отцов. Он и в глазах крестьян колебал духовную силу того строя, в котором жили их деды и прадеды, направляя их взор в ту же сторону «эмансипации», освобождающей не только от крепостной зависимости, но и от связанности церковным сознанием.
Таким образом, основная задача империи, заключающаяся в смене мотивации русских людей, получала разрешение катастрофическое. Петровская реформа, вводя ряд новых мотивов в душевный состав русских людей, оставляла начало свободы личности еще в далеком плане. Постепенно, в дальнейшем, именно это начало стало вводиться в русский обиход — применительно к высшим классам общества. Теперь очередь доходила до массива русского населения. Тем самым вставал на очередь основной вопрос, судьбоносный: хочет ли Россия, воплотившая в себе начало гражданской свободы, оставаться верной тому духовному заряду, который был заложен в Историческую Россию, или должна она явить нечто новое? Проще говоря: хочет ли свободная Россия остаться церковно-православной. Способна ли Россия, сбросив с себя облик крепостной патриархальности, то есть сняв с себя свою связанность привычную, духовный отпечаток носившую, способна ли эта обновленная Россия духовность эту внести и в свое свободное бытие? В частности и прежде всего: хочет ли свободная Россия остаться по-прежнему Третьим Римом, несущим миссию вселенского значения — в смысле явления миpy Православия и охраны его всей силой своего государственного бытия, всей мощью своей национальной культуры, всей святой инерцией своего народного быта?
Ломиться в открытую дверь было бы подбирание данных, указующих на то, что эпоха «эмансипации» рождала настроения, которые только крепли и ширились в дальнейшем, в направлении, отрицающем всякую преемственность духовную с нашим прошлым. Существенно иное: осознать, в какой мере самый консерватизм наш, даже церковно-ориентированный, далек был от церковного целомудрия. Мы разумеем здесь под консерватизмом не то искусственное охранение крестьянской среды в ее жалких остатках патриархальности, за которое ухватилась трезвая государственная мысль в страхе за будущее России. Не было ли здесь признания безнадежности самого задания сделать здоровый консерватизм основой свободной России? Не было ли здесь инстинктивного страха — поколебать последнюю твердыню Исторической России, падение которой означало бы распространение на всех и на все того же упрощенного лозунга: «долой»? Но если только на этих путях могла быть спасаема Россия, это была лишь отсрочка гибели неминуемой. Не было ли тут страхов напрасных? Или, действительно, «эмансипация» означала гибель?
Чтобы ответить на этот вопрос, надо внимание обратить не на эти патриархальные останки древней Руси, в их еще сохраненной церковно-православной целостности, а на элементы свободной России, сознательно бравшие на себя консервативное водительство России. Но тут предварительно надо нам остановиться на том, что, в русских условиях, надо вкладывать в самое понятие здорового консерватизма — имея в виду не императорскую Россию в ее оторванности от русского прошлого, а всю Историческую Россию в целом.
Что такое — Историческая Россия? Это не просто государство. Это и не особый исторический миp. Это национально-государственное образование, которое было промыслительно взращено для того, чтобы на его плечи могло быть возложено ответственейшее послушание: стать Третьим Римом — и которое и стало им, в образе Московского царства, принявшего наследие Византии. Что может значить понятие консерватизма применительно к такому национально-государственному образованию? Это не сохранение в неприкосновенности тех или иных свойств и начал, особенностей и обыкновений, которые стали традиционной принадлежностью государственной, общественной, народной — даже церковной жизни, ни в отдельности, ни под каким-либо собирательным знаком. Это — соблюдение верности своему призванию Третьего Рима. Перед этой задачей относительными могут оказаться самые «консервативные» установки, способные превратиться в начало революционное, противленческое, бунтарское, если они противопоставляются, как нечто абсолютное, основной задаче Российского Целого: быть и остаться Третьим Римом. Совсем, конечно, не обязательно, чтобы именно под этим лозунгом творился этот «консерватизм». Он может оставаться и никак не формулированным. Но именно он должен определять все поведение, и семьи, и общества, и государства — каждого отдельного элемента Российского Целого.