Страница 31 из 59
Мы сделали очень мало — по сравнению с тем, что необходимо сделать, и очень много, если учесть, какими немощными силами все это делалось и делается. То, что нам это удалось поднять,— тоже чудо, еще одно свидетельство того, что сила Божия совершается в немощи (ср.: 2 Кор. 12, 9). Подлинное чудо, которое сопутствует нам в нашей жизни.
— О взаимоотношениях Церкви и государства много уже сказано, поставим вопрос несколько иначе: обладает ли Русская Православная Церковь независимостью от государственной власти, от политики? Слишком уж многие в этом, мягко говоря, сомневаются.
— Здесь два аспекта. Если говорить о независимости духовной, то в той степени, в которой люди Церкви независимы от греха, они независимы от всего на свете. Но что касается зависимости внешней, материальной… Если я, епископ, хожу с протянутой рукой где только можно и прошу у всех: дайте на храм, на воскресную школу, на православный летний лагерь для детей, дайте, дайте; если я сумею при этом какую-то видимость независимости сохранить и держать какую-то дистанцию, то дай Бог, чтобы сил хватило. Но пока мы на этом коротком поводке находимся, мы не можем быть независимыми в полном смысле этого слова. Или же надо прекращать заниматься всей нашей деятельностью, что неприемлемо. Вот и рассуждайте после этого о компромиссах…
— Современный мир ориентирован не на христианские, а на иные «ценности», и западное христианство не может этому противостоять: Католическая Церковь не в силах помешать легализации однополых браков, и это только один из печальных примеров. А слышит ли сегодняшний Запад восточных христиан? Какова роль Православия — не только русского! — в современном мире?
— Роль Православия в современном мире очень велика. Вопрос в том, насколько мы сами соответствуем Православию. Вера ведь не доказуется, а показуется. Пример тому — митрополит Антоний Сурожский, много лет служивший в Великобритании. Он для всего окружающего общества был непререкаемым авторитетом и подлинным лицом Православия. Представители Англиканской Церкви относились к нему не просто с уважением, а с таким сложно определяемым чувством… Признавали, может быть, право старшинства за ним и за Церковью, которая за ним стояла. Если у нас, помимо храмов, будут такие люди, тогда современный мир будет слышать голос Православия. А если нет, если мы превратимся в наемников или чиновников, толку никакого не будет.
Беседовала Марина Бирюкова
Журнал «Московский комсомолец в Саратове», № 50 (590), 2008 г.
Вера — это то, что взламывает чувство самоуспокоенности
Правящего архиерея епархии называют также архипастырем, потому что в его обязанности входит духовное окормление вверенного ему церковного народа и духовенства. Мы встретились с Епископом Саратовским и Вольским Лонгином именно как с архипастырем, чтобы задать ему ряд очень важных для каждого верующего человека вопросов — о том, что такое христианская жизнь, имеет ли она какие-то свои особенности в настоящее время.
— Можно ли говорить о том, что жизнь христианина в XXI веке имеет свои особенности, что она труднее, чем в другие эпохи?
— В каком-то смысле каждый новый период времени сложнее предыдущего, и я думаю, что всегда текущий момент накладывает какие-то свои особенности на жизнь христианина.
Сегодня привычным фоном нашей жизни стали явления, которые некоторое время тому назад были бы просто немыслимыми с точки зрения общественной морали и нравственности. Слишком много соблазнов, причем агрессивно навязываемых, буквально оттаскивающих человека от Христа, от веры. В этом смысле — да, христианину сегодня труднее, чем вчера.
— Играют ли при этом роль современные технологии, современные средства коммуникации?
— Да, конечно, потому что любое техническое достижение — это палка о двух концах. Достаточно тривиальный пример — использование атомной энергии. В том же ряду — Интернет, где можно найти массу полезных сведений или погрузиться в омут полного безобразия.
Состояние нашего современника можно прекрасно описать с помощью такого святоотеческого образа: сегодня человек как дом с открытыми настежь дверями и окнами, туда входит, кто хочет, и заносится ветром все что угодно.
С другой стороны, я все же не думаю, что есть принципиальные различия и две тысячи, тысячу, сто лет назад гораздо легче было быть христианином, живя в миру. Ведь почему тогда возник феномен монашества? Почему люди уходили из благополучной, казалось бы, христианской империи в пустыню? Для того, чтобы без помех и без компромиссов со своей совестью жить согласно евангельским заповедям. Выбор — за человеком. Выбор есть всегда, но сделать этот выбор может только сам человек. Так происходит сегодня, так было и две тысячи лет назад.
Когда монахи-отшельники Египетской пустыни приходили на рынок в Александрию продавать свое рукоделие — сплетенные ими из пальмовых ветвей циновки и корзины, я думаю, что этот рынок тоже не был местом, где собирались только целомудренные и благочестивые люди. Скорее, наоборот, и отцам-пустынникам там было трудно. Но у них был какой-то навык, который позволял им не смешиваться с миром. То, что навязывал им мир, не приражалось к их сердцу, и они оставались сами собой.
— А как можно этот навык приобрести?
— Дело в том, что монашество — это очень трудный ежедневный, ежечасный подвиг борьбы со всем тем скверным, недостойным, что есть в человеческом сердце. Подвиг до самозабвения. Недаром отцы говорили: «Дай кровь и прими Дух». Фраза известная, часто цитируемая, но мало кто задумывается над ее содержанием: отдай все свои душевные и физические силы, трудись не просто до пота, а до крови — тогда ты примешь от Бога какие-то духовные дарования и исправишь свою жизнь. Вот это и есть тот навык, который позволяет оставаться христианином в любых условиях. И это результат самовоспитания, можно сказать, строительства дома душевных добродетелей, к которому призваны не только монашествующие, но все христиане.
Я думаю, что, если сегодня человек так же всерьез подойдет к работе над собой, результаты будут те же. Известен такой случай из жития преподобного Серафима Саровского. Один благочестивый монах спросил его: «Почему мы не имеем такой строгой жизни, какую вели древние подвижники?». — «Потому,— ответил старец,— что не имеем к тому решимости. Если бы решимость имели, то жили бы как отцы наши, потому что благодать и помощь верным и всем сердцем ищущим Господа ныне та же, какая была прежде, ибо, по слову Божию, Господь Иисус Христос вчера и сегодня и во веки Тот же (Евр. 13, 8)».
Вот это одна из причин многих проблем современных христиан: у нас решимости меньше. Нам чуть не сказкой уже кажутся жизнеописания мучеников, которые ради Христа шли на смерть, переносили страшные, чудовищные пытки.
Нам кажутся неподъемными подвиги святых первых веков христианства — преподобных Пахомия, Антония, которых мы именуем Великими. А ведь дело всего лишь в стремлении исполнить заповеди. Например, святой Антоний в юности зашел в храм, когда там читалось Евангелие: Если хочешь быть совершенным, иди, продай имение твое и раздай нищим, и будешь иметь сокровище на Небе, и иди вслед за Мной (Мф. 19, 21). И эти слова настолько его поразили, что он исполнил их буквально: раздал все и ушел в пустыню.— Решимость, которую сегодня трудно себе представить в современном человеке.
Жизнь преподобной Марии Египетской — это тоже сверхчеловеческий (не в ницшеанском, а в христианском смысле этого слова) подвиг. Велико было ее падение, но и покаяние было великим. Когда мы читаем ее житие, то просто не можем себе представить: как это можно, чтобы человек переживал не час или два, а 17 лет плакал о своем падении…
Конечно, с решимостью сегодня у людей слабовато. И эта слабость вовсе не порождение XXI века: в среде христиан она была и раньше. Но со временем это явление усиливается.
— Согласны ли Вы с тем, что сегодня только подвиг делает человека христианином?
— Совершенно согласен.
— А в чем состоит подвиг человека, живущего в миру? Приходилось слышать разные определения типа: «Семья многодетная — христианская, иначе — нет» и так далее…
— Подвиг — сама христианская жизнь, независимо от того, где она проходит — в миру или в монастыре. Ведь что это такое? Это жизнь, в основе которой — заповеди Божии. Для человека неверующего, «внешнего», со стороны она кажется очень тяжелой и почти неприемлемой, потому что он будет видеть в ней только одни запреты: «этого нельзя, этого тоже нельзя, вот это плохо, от этого надо воздерживаться, а здесь вот нужно смириться». В этом смысле жизнь монашеская («зачем вообще уходить в монастырь, отказываться от возможности иметь семью, есть побольше и повкуснее») и жизнь семейная («зачем надо отказывать себе в удовольствии пожить “для себя”, без детей, или сохранять супружескую верность, хотя обстоятельства “так удачно сложились”, ведь “ни от кого не убудет”») не противоположны так уж принципиально.