Страница 76 из 134
Поехали. Долго о. Григорий не решался сказать, зачем приехал, да спасибо первому соседу: выручил! "Что ж, батя, молчишь? Проси NN-ча!" - "Простите: духу недостает!" - "А в чем дело?" - спрашивает хозяин. О. Григорий рассказал свою нужду. "Ах, отец Григорий! Да бери, сколько тебе нужно!" - "Ведь взять - платить надобно, а денег нет у меня". - "Сочтемся, когда-нибудь заплатишь".
И о. Григорий, при помощи тех же добрых людей (которые и денег дали), построил себе домик, и, не теряя времени, в том же домике, где сам жил с молодою супругою, собрал ребятишек деревенских и стал их учить грамоте. Так, еще в 1848 году положено было начало церковноприходской школе, лучше сказать - школе грамоты. Тогда не "изыскивали средств", не ожидали помощи ниоткуда и творили святое дело в простоте сердца: брали ребят, учили их по семи с полтиной с головы за выучку читать, писать и четырем правилам арифметики, горшок каши да мерку гороху на придачу - и дело кончено. Так велось с незапамятных времен, в такой школе учились и мы когда-то у своих родителей. Так учил и о. Григорий. А учить он был мастер: все время, пока учился в семинарии, давал уроки в барских домах, откуда иногда за ним, как он, бывало, хвалился, "и каретку посылали". Детей он всю жизнь любил страстно, умел как-то особенно ласкать их, завладевать их сердечком, умел говорить их детским языком так, что ребятки льнули к нему не как даже к отцу, а как к родной матушке.
Шли годы, и школа о. Григория росла, ширилась, впоследствии разделилась на две: одна обратилась в начальную церковноприходскую, другая - в двухклассную для питомцев воспитательного дома. Пока не было последней, о. Григорий готовил питомцев к экзамену, и когда те выдерживали экзамены, то он получал за выучку от воспитательного дома рублей уже по 17, по 18 с ученика.
Настала весна. Оказалось, что рядом с домом - болото. О. Григорий немедленно принялся осушать это болото: провел канавы, выкопал пруд и все это - один, своими руками. А затем насадил и сад из плодовых деревьев, который впоследствии стал давать ему до 70 рублей: яблоки и вишни он сам возил для продажи в Белокаменную.
Но главною заботою его был храм Божий. Он задался мыслию - непременно построить каменный храм. Двадцать пять лет строил он его, строил без крупных жертвователей, только на лепты прихожан да сбором по матушке-России чрез "дядю Власа", и построил ведь, да еще какой! Трехпрестольный, с золоченым пятиярусным иконостасом, с каменною колокольнею, и колокол в 200 пудов отлил... "Все Бог, - говаривал старец, - Бог да добрые люди - мои прихожане. Трудились, трудами созидали Божий храм. Устроили свой кирпичный завод, 25 лет возили дрова из лесных дач, кирпич, товары на фабрику покойного Павла Григорьевича Цурикова, - они возили, а я являлся в контору фабрики да за провоз-то что следует и получал и отвозил в Москву при случае, сдавал в сохранную казну. Так и копили по грошикам, а когда скопили малость, строить стали... Все Бог да мои добрые прихожане!"
Но смиренный пастырь и сам работал немало. Каждый день не раз он в летнее время поднимался по лесам на стройку, сам вместе с десятником (архитектор-то наезжал раза два во весь строительный сезон) следил за работами, делал указания, сам ездил закупать материалы, сам управлял кирпичным заводом, словом - везде являлся сам лично, не доверяя никому из посторонних - не потому, чтобы не было у него добрых и честных прихожан: были в те времена хорошие люди всюду, - а потому, что "свой глазок - смотрок", и товар выберешь получше, и купишь подешевле... Помню, в 1874 году он заехал ко мне в Новый Иерусалим, где я был тогда послушником, радостный, торжествующий. "Слава Богу, - говорит, - освящение храма разрешено!" И рассказал, как принял его незабвенный святитель Московский митрополит Иннокентий. "Пришел я к нему не вовремя: он, батюшка, ушел в баньку, - говорят мне. - Так я завтра приду, - говорю я. - Ах, нет, отец: этого у нас нельзя, владыка приказал докладывать о всех, кто издалека придет, безотказно. - Сижу жду. Говорят: пришел. Зовет к себе. Вхожу в кабинет. А он, батюшка, царство ему небесное, выходит ко мне запросто, в одном подрясничке, а с головки-то и бородки так и течет водица... Ну, что, отец, скажешь? Зачем пожаловал? - Рассказал я ему, в чем дело. - А издалека ты приехал-то? - спрашивает меня. - Верст за 70.
(Надо помнить, что в те времена еще не было ни железных дорог, ни шоссейных.) А где, - говорит, - остановился? - На постоялом дворе, отвечаю. - Ах, как это неудобно-то, - заботливо сказал святитель. - Надо поскорее тебя отпустить, а то консистория-то затянет дело... Да вот что: я напишу резолюцию сейчас же, тебе канцелярия моя даст копию засвидетельствованную, и ступай ты с Богом, покажи благочинному, да и освящайте святый храм... Вот какой был ангел Божий!" И слезы благодарности к великому равноапостольному святителю орошали старческие ланиты моего дядюшки. "Каждый день, и утром и вечером, поминаю я его на своей грешной молитве, - прибавлял старец, - а когда служу, то имя его с родными своими неотменно поминаю".
И храм был освящен о. благочинным. О. Григорий сказал своим добрым сотрудникам-прихожанам слово, растрогавшее их до слез. Вообще он поучал своих духовных чад не мудрствуя, в простоте сердца и от сердца, слов своих не писал, а говорил то, что подсказывало ему сердце да любовь к детям духовным. И слово его, как доброе семя, ложилось на простые сердца и приносило плод по роду своему. Но следуя заповеди Апостола - любить не словом только, но и делом, о. Григорий показывал и на деле свою любовь к прихожанам. Случалось, например, что, обходя приход с святынею в Пасху, он замечал, что у бедняка мужика двор раскрыт, солома снята с крыши и скормлена скоту: ясно, что платить батюшке за посещение у него нет ни гроша. Мужичок встречает батюшку у ворот, берет благословение, а о. Григорий его спрашивает уже: "Что, брат, заплатить-то нам нечем?" - "Не обессудьте, родной", - отвечает тот. И о. Григорий, вынимая из кармана 15-20 к., сует мужичку в руку, оглядываясь, как бы этого не заметил дьячок. "Возьми, брат, расплатись с нами, а то дьячок-то будет скорбеть: ведь я-то, поп, я-то как-нибудь проживу, а он получает восьмую копейку: как ему жить с его большой семьей?" И не бывало случаев, чтоб эти двугривенные или пятиалтынные не возвращались батюшке, хотя поздней осенью, с глубокой благодарностью.
Вот почему так горячо любили его прихожане, и надо было видеть, как они провожали его, когда он после тяжкой, в течение целого года, болезни решился выйти за штат: толпами проводили его до границы прихода и горько плакали - эти мужики, эти грубые на вид натуры... А когда старец поселился в Москве, то нередко, бывая в Москве, навещали его, своего "батюшку родимого", приносили ему немудрые деревенские гостинцы. Да и в Петрове, несмотря на бедность прихода, дом его, милостию Божией и любовию прихожан, можно было назвать полною чашею: были у него и лошадки, и коровки, были и гуси и утки на его трудовом пруду, родилась у него в поле и ржица, и гречиха, и картошка, и вика... Все Бог благословлял!
Любил покойный переноситься воспоминаниями в свое родное Петрово. С какою благодарностью к Богу рассказывал он о своем житье-бытье в этом скромном уголке московской епархии! Нередко слезы лились из очей его, слезы, сопровождаемые славословием ко Господу. И стоит отметить эту добрую черту в его духовном облике: умел он крепко привязываться к людям, зато, где он ни бывал, где ни жил - везде Бог посылал ему людей, которые умели ценить его доброе сердце, отвечали ему любовью и давали его отзывчивому сердцу пищу к излиянию благодарности к Богу за любовь этих людей и к молитве за них.
Можно думать, что благодаря вот этой кристальной чистоте и простоте его доброго сердца добрые люди помогли ему и сыновьям дать образование незаурядное: милостью Божией, они служат теперь в чинах превосходительных, сердцем унаследовав доброе сердце своего старца-родителя...
Любил, страстно любил старец сельскую природу: до восхода солнечного вставал он в летнее время, шел в лес или поле косить, пахать, в поле и отдыхал, а если бывала служба, то еще до утрени, бывало, наработается и вечером ложился после заката солнца. Спал так мало, что все удивлялись ему. Питался тем, что приготовит ему матушка - его верный неизменный спутник в жизни, друг в скорбях, помощник в трудах. Она была ему ровесница: только на три месяца моложе, и скончалась лишь в августе минувшего года, за пять месяцев до его кончины. Жили как два ласковых голубка, давая пример и детям и прихожанам. В характере, в личных качествах они как будто восполняли друг друга. Покойный приписывал эту милость Божию тому, что не сам он выбрал себе подругу жизни, а положился на волю Божию. И когда скончалась эта добрая старица, о. Григорий подошел к ее постели, преклонил колена и, целуя почившую, сквозь слезы трогательно промолвил: "И зачем ты меня покинула? Уж взяла бы и меня с собой!"... И стал готовиться к исходу в вечную жизнь: часто говел, причащался св. Тайн и, наконец, освятился елеопомазанием. Отпраздновав день своего ангела, 25 января, он уже не вставал с постели и 5 февраля тихо отошел ко Господу...