Страница 13 из 107
Молодым людям был отведен особый отдельный флигель при доме, где пользовались они полным уединением. Церковь приходская была вблизи дома. Священник с полной готовностью по желанию молодых людей совершал для них богослужение, что дало им возможность взяться опять за еженедельную исповедь и причащение Святых Христовых Тайн. Скитская жизнь обоих друзей снова началась для них, как и в Площанской пустыни, но недолго могла продолжаться безмятежно: мир и мирские понятия людей, их окружавших, все более и более вторгались в заветный круг духовного их безмолвия, все более и более нарушали порядок уединенной жизни их в с. Покровском.
Были и внешние причины, понуждавшие молодых людей помышлять о том, как бы поместиться им на жительство опять в монастырь. Для Димитрия Александровича главной побудительной к тому причиной было то, что родитель его, освободившись от впечатления, произведенного на него болезнью жены, опять задумал возвратить первенца своего на служение миру, начал настаивать на поступлении его на службу и по–прежнему причинял сыну много скорбных испытаний своими требованиями оставить тот путь, по которому он решился идти невозвратно.
Родительница его в это время уже внимала словам сына–подвижника об истинном христианстве и спасении нашем в Господе Иисусе Христе, сочувственно относилась к его стремлениям духовным; но как она не имела особенно сильного влияния на супруга своего, то и не могла предотвратить возникновение новых неприятных отношений отца к сыну. Последний убедился, что единственное средство сохранить остаток мирных отношений было переместиться ему опять в монастырь на жительство. Мнение это разделял с ним и Чихачев, видевший, что и ему самому в доме Александра Семеновича, имевшего взрослых дочерей–невест, не совсем ловко было оставаться.
Прожив в с. Покровском зиму с 1829 года на 1830 год, в феврале 1830 года, в начале Великого поста, поехали они оба в Кирилло–Новоезерский монастырь. Поездка эта совершилась с согласия родителей, которые даже отправили с ними для прислуги юношу из крестьян Феодосия, прилепившегося к ним нелицемерной преданностью и любовью.
Кирилло–Новоезерский монастырь Новгородской губернии, стоящий на острове довольно большого озера Нового в 30 верстах от г. Белозерска, в то время имел довольно многочисленное братство, им управлял тогда игумен Аркадий; но жив был еще и жил там на покое именитый старец времен императрицы Екатерины II архимандрит Феофан[63], ученик спостника и духовного друга Паисия Величковского — игумена Тисманского монастыря Феодосия, перешедшего потом в Софрониеву пустынь Курской губернии, процветшую духовно под его настоятельством. Сам о. Феофан, бывший долгое время келейником у митрополита С. — Петербургского Гавриила, мужа богоугодного, ревнителя и покровителя подвижничества иноческого, в должности этой оказал немалые услуги процветанию подвижничества в России, и сам, назначенный потом настоятелем Новоезерского монастыря, обновил его и внешне, и внутренне духом истинного подвижничества, прочно укоренившегося там его стараниями.
Игумен Аркадий, присный ученик старца Феофана, им самим избранный и поставленный правителем монастыря, во всем следовал указаниям старца и отличался сам простотой нрава, незлобием и вместе с тем довольной опытностью духовной, ибо проходил путь подвижнический под правильным руководством в послушании у духовноопытного старца. Брянчанинов и Чихачев нашли в обители его радушный прием, скоро ознакомились с братством новоезерским, из числа которого особенно сблизился с Димитрием Александровичем молодой человек из дворян Ярославской губернии Павел Петрович Яковлев[64], впоследствии известный делопроизводитель Троице–Сергиевой пустыни, куда перешел при настоятельстве новоезерского знакомца архимандрита Игнатия.
Но пребывание в Новоезерском монастыре не могло быть продолжительным для Брянчанинова. Сырой климат обители этой, стоящей среди вод, окруженной болотными испарениями окрестных низин, очень вредно повлиял на его здоровье. Жестокая лихорадка три месяца мучила его, средств медицинских для пользования не было, силы его телесные все более и более ослабевали; начали, наконец, пухнуть ноги, так что он не мог уже вставать с постели.
В июне 1830 года родители прислали за ним экипаж и перевезли его в г. Вологду, где он поместился у одного из близких родных и начал пользоваться. Медицинские средства прервали мучительную лихорадку, но следы ее остались навсегда в организме. С тех пор начал он нуждаться в калошах. Чихачев, тоже приболевший в Новоезерском монастыре, не решился на этот раз следовать за товарищем; он остался в Новоезерске, а оттуда вскоре отправился на свою родину, в Псковскую губернию, для свидания и примирения со своими родителями. Таким образом, молодые друзья расстались, вынужденные к этому обстоятельствами, в которых ясно виделась воля Божия: каждому своим отдельным путем в единоборстве с миром испытать свои духовные силы.
Глава VI
Рука Промысла, доселе невидимо покрывавшая бесприютного скитальца, коснулась сердца преосвященного Стефана, епископа Вологодского[65]. Архипастырь проник в духовное стремление Брянчанинова, расположился к нему и принял в нем живое участие.
Оправившись от недуга, Димитрий Александрович не пожелал возвратиться на жительство в дом родителей своих, но испросил позволения преосвященного Стефана поместиться в Семигородской пустыни[66] Вологодской губернии. Климат и местность, в которой расположена пустынь, воздух, вода благотворно влияли на восстановление потрясенного его здоровья. Здесь в уединении келейном прилежал он умному деланию и молитве, возрастал духовно в мужа совершенна, о чем свидетельствует написанное им в это время душеназидательное сочинение «Плач инока»[67], отчасти пополненное им в последние годы его жизни, в котором ясно просвечивает духовное преуспеяние семигороднего отшельника. Многолюдство этой пустыни понудило Брянчанинова перепроситься в более уединенную обитель — Глушицкий Дионисиев монастырь[68], куда и перемещен по благословению преосвященного Стефана 20 февраля 1831 года и зачислен послушником.
Водворившись в Глушицком монастыре, он, однако, не оставлял навещать по временам излюбленную им пустынь Семигородную. В одну из этих поездок Димитрий Александрович познакомился с богобоязненным и ревновавшем о спасении своем юношей, сыном вологодского купца, по имени Петр, впоследствии настоятелем Николо–Угрешского монастыря Московской губернии архимандритом Пименом[69]. Встреча и знакомство их достопримечательны по тому сильному духовному впечатлению, которое будущий епископ произвел на душу будущего архимандрита.
Во время литургии в Семигородней пустыни благоговейное предстояние в храме Божием Димитрия Александровича обратило на него особенное внимание Петра. Одетый в простой овчинный тулуп, крытый желтой нанкой, стоял он вдали от толпы, прямо и неподвижно, всецело погруженный в молитву: ни разу во всю литургию не обернул он головы, не пошевельнул ногами, точно замер в благоговейном созерцании совершавшегося богослужения. По окончании литургии ему поднесена была просфора. Выходя из церкви, подошел он к Петру, дал ему эту просфору и пригласил его к себе в келью.
Это весьма удивило Петра, потому что Брянчанинов совсем его не знал, не был с ним до того знаком, между тем как бы духом постиг внутреннее влечение его служить Богу и посвятить себя на подвиги иноческие, чем невольно возбудил в нем благоговейное уважение к себе. Уважение это еще более в нем увеличилось, когда приглашенный в келью Димитрия Александровича, провел он с ним весь тот день и целую ночь в беседах духовных, в которых высказалась высокой степени духовная мудрость и подвижническая опытность Брянчанинова, являвшего уже тогда в юном теле старца богопросвещенного[70].
Одушевленный любовью к Богу, Димитрий Александрович с особым участием и любовью обращался всегда с теми ближними своими, в которых примечал искру той же любви Божественной. Он старался укреплять, поддерживать, возгревать боголюбивые чувства подобных ближних своих советами любви братской о Христе, основанными всегда на Слове Божием и писаниях святоотеческих, которые особенно действенно звучали в его устах и производили благие действия в душах слушателей.