Страница 166 из 194
Близкий и хорошо знавший отца Леонида человек [2129] писал о нем: «Поэтическое настроение овладело душою [Преосвященного Леонида] в раннем возрасте и близкие к нему могут засвидетельствовать, что это возвышенное настроение возрастало вместе с годами его, и соединяясь с глубокою, пламенною верою и любовию к Богу, сделало душу его до того нежною и впечатлительною, что разговор о предметах возвышенных всегда вызывал у него неудержимые слезы. Всего более любил он говорить о красотах природы, о дивном Промысле Божием и о жизни вечной. При таких беседах сердце его таяло, как воск, возбуждая и в других сердечное умиление. О мире невидимом говорил блаженный архипастырь: «Я скорее буду отвергать существование мира вещественного, видимого, нежели того мира, который вижу очами души» [2130].
Кстати, в числе добрых знакомых отца Леонида были многие из людей, близких архимандриту Игнатию. Так, он дружил с семействами Николая Николаевича и Михаила Николаевича Муравьевых, был в дружеских отношениях с Андреем Николаевичем Муравьевым, дружил с А. С. Норовым, с Шереметевыми. Вообще оставался человеком светским, вращался в сливках общества. «Плавал в самых густых сливках», записал он в дневнике после одного из своих приемов. Записи в его дневнике пестрят именами представителей самых аристократических фамилий, включая членов Царской семьи. Всех их притягивали к нему его личные, не часто встреча{стр. 710}ющиеся в монашеской среде качества: «Умная, — говорит его биограф, — и всегда благочестивая беседа, свободная и оживленная речь, отчетливая и выразительная дикция, приветливость и благородные манеры в обращении — всё это с первого раза привлекало любого собеседника к отцу Леониду и располагало в его пользу. Число почитателей его росло с каждой неделей, с каждым праздничным днем» [2131].
В беседах со святителем Игнатием отец Леонид высказывал сомнения по поводу своего светского окружения. Святитель, прекрасно зная, в какой среде рос и воспитывался отец Леонид, зная также его искреннюю и глубокую приверженность монашеской жизни, отнюдь не осуждал его потребности бывать в обществе: «Затворничество опаснее может быть для Вас, нежели общество. Келья воздвигнет на Вас такую брань, какой Вы не вынесете. <…> Идите своим путем, на время уединяйтесь, чтоб не дойти до рассеянности; потом выходите, да не одолеет Вас гордость и уныние…»
Не осуждал отца Леонида за его великосветские связи и Митрополит Филарет. И хотя, как это видно будет позже, не все с одобрением относились к неумению отца Леонида отказаться от слишком светского образа жизни, но до самой кончины Митрополита Филарета он продолжал в этом смысле пользоваться полной свободой, совмещая ее с выполнением служебных обязанностей.
Впрочем, свои служебные обязанности отец Леонид ставил превыше всего. Записи в дневнике свидетельствуют, как тщательно он готовился к занятиям в Академии, как ночами готовил проповеди. «Он не знал меры своим трудам и подвигам», — говорит его биограф. Об этом свидетельствует и письмо Митрополита Филарета Обер-прокурору Святейшего Синода графу А. П. Толстому от 7 апреля 1861 г.: «…По мере уменьшения сил моих, при возрастающем множестве дел, увеличивается для меня потребность в сотрудничестве помощника моего по службе Епископа Викария. Преосвященный Леонид удовлетворяет сей потребности по делам епархиальным с таким усердием, благорассудительностию и деятельностию, каких можно было желать. Обозрение епархии производится большею частию чрез него; и он исполняет сие с особенною внимательностию. Он руководствовал комитетом о пособии церк{стр. 711}вам Могилевской епархии, которого успешное действование удостоено Высочайшего благоволения: и несколько лиц, участвовавших в сем деле, удостоены Всемилостивейших наград.
По сему признаю Преосвященного Леонида достойным Всемилостивейшего внимания Его Императорского Величества.
К ордену Св. Анны во 2-й ст. сопричислен он в 1856 г. По прежнему обычаю, он ныне может быть представлен к первой степени того же ордена…» [2132].
Преосвященный Леонид отличался и другим качеством: «необыкновенною наклонностию жертвовать собою для других». Он не умел отказывать в просьбах и даже «из своего обширного знакомства с лицами высшего круга старался извлекать помощь для других». Чрезмерная загрузка стала причиной его болезненности: «Он чаще и чаще начал страдать от разных недугов: от боли в ногах, от расстройства нервов и от сильных приливов крови к голове».
Летом 1857 г. отец Леонид перенес тяжелую болезнь. Затем тяжелым ударом стала для него кончина (23 сентября) его матушки. На этом фоне произошла новая встреча его со святителем Игнатием.
27 октября 1857 г. архимандрит Игнатий Брянчанинов был хиротонисан во Епископа Кавказского и Черноморского, 25 ноября он выехал к месту своей новой службы. По пути он несколько дней пробыл в Москве. Отец Леонид предложил ему остановиться у него. 22 ноября 1857 г. он записывает в своем дневнике: «Преосвященный Игнатий благодарит за приглашение, но говорит, что остановиться у меня в монастыре не может, ибо — продолжаю его словами: "не умею беречь денег и потому постоянно нуждался и нуждаюсь в пособии ближних. Промысл Божий постоянно давал мне благодетелей, так, что я находился постоянно в нужде и постоянно в изобилии. Такое положение сопровождало меня и при посвящении моем в Епископа. Выехал я из Обители с 50-ю рублями, и то заемными, а добрые люди всем снабдили. Один из них взял на себя отправку моей библиотеки в Ставрополь, равно как и всего имущества моего, также взял на себя отправление меня собственно из Петербурга до Москвы; этот человек желает, чтоб я остановился в Москве в его доме". В конце письма: "Надеюсь в Москве часто видеться с Вами. Мне хотелось бы {стр. 712} провести там 1-е декабря. Не знаю, что ожидает меня на Кавказе, но из Петербурга уезжаю с радостию"».
Следующая запись 28 ноября 1857 г.: «Преосвященный Игнатий был у Владыки 2 раза, вчера обедал у него и вечером навестил меня как больного. Он очень поседел, голова совсем белая, и с дороги или от изменения впечатления он показался мне не тем, кем я привык его видеть; вид его усталый, и разговор не вяжется. "Католики производят фанатиков папы, протестанты производят фанатиков протестантизма, русские производят священников, которые смотрят на свое дело как на промысл. Этой хладности вина в рационализме воспитания.
Пусть великие деяния Церкви возвеличивают дух, великие образы делателей винограда Божия восстанут пред нами во всей их жизненной силе, красоте и величии. Пусть сердцем почувствуют дети, к чему они готовятся, пусть воспитатели расположат к свободному избранию духовного звания. Пусть как первенцы Божии будут они отделены Богу в раннем возрасте, чистые и непорочные, пусть блюдут их от света мира за щитом своих стен и добрых правил, пусть отличаются от него самой наружностию и порядком жизни. И в полукафтанье можно побегать, когда дети знают, что они для здоровья резвятся". — Преосвященный очень легко оставил и Обитель и Питер. Царь, обе царицы, Константин Николаевич с супругою принимали его. Александра Феодоровна подарила ему панагию золотую (с изображением Спасителя), обложенную синими камнями. Он был у меня в ней. Она очень плакала, и Государь прощался со слезами».
Митрополит Филарет о первом посещении его Преосвященным Игнатием писал 27 ноября 1857 г. отцу наместнику Антонию: «Сегодня был у меня новый Преосвященный Кавказский. Благодушествует и с решимостью принимается за дело. Уже избрал себе нового ректора семинарии и инспектора и секретаря для Консистории. Радуется о благоволении к нему владыки Новгородского. Но есть и скорбные вести, кото{стр. 713}рые он подтверждает. О оптинских монахах, взятых в Иерусалимскую миссию, он думает, что их лучше бы удержать под опытным руководством старца Макария, чтобы употребить их для поддержания и распространения доброго монашества в России. Может быть, это и правда. Для Иерусалима могли бы найтись другие» [2133].
3 декабря 1857 г. из Москвы отправились обратно в Сергиеву пустынь провожавшие епископа Игнатия друзья, а он перед отъездом в Ставрополь навестил еще раз отца Леонида. «В понедельник посетил меня Преосвященный Игнатий, и я представил ему отца Савву. Много любопытного слышал; много добрых уроков он преподал. Он рад, что расстался с Петербургом. В монастыре приезд высоких особ духовных и светских всегда производил на него мрачное впечатление. "Четверть века ездят в монастырь и не научатся спросить ничего кроме: когда этот корпус отстроится, над кем этот памятник поставлен". Разговор Духовный мог быть поддержан с Α., с М. А. — можно было передавать неизвестное ей. <…> В монастырях самых лучших делание телесных добродетелей, а духовная жизнь неведома до того, что молитвы Иисусовой боятся.