Страница 28 из 112
Все шло своим чередом. Мы договорились с Володей заранее, что «общую чашу» он постарается выпить один, так как у меня от вина может закружиться голова. Поэтому я не пила, а только мочила губы. Но вот венчание окончено, мы повернулись лицом к народу. О, полный храм! А лица все знакомые, улыбающиеся, радостные! Начались бесконечные поздравления. Папа стоял рядом, брал у меня подарки, которые так и сыпались к нам в руки. Наконец мы двинулись к выходу. Впереди нас с Володей шли два его маленьких племянника, неся иконы, которыми нас благословляли-Мальчики были сыновьями Володиного брата Бориса, пропавшего без вести на войне.
По дороге домой мы заехали в фотографию. Нас пропустили без очереди, кругом слышался шёпот: «Молодые — невеста с женихом». Фотограф сказал: «Что-то настроение у вас обоих не свадебное. Надо улыбнуться!» Эти слова разбудили меня. Я вдруг поняла, что все тревоги, опасения наши уже позади, что можно радостно вздохнуть. Мы переглянулись с Володей, он притянул меня к себе, и я впервые улыбнулась после долгого сосредоточенного состояния.
Дома нас ждали накрытый стол и дорогие гости. Марку-ша был в числе шаферов, а потому присутствовал и за столом. Подруг моих не было, а только родственники да друзья родителей. Квартира у нас была тесная, много людей вместить не могла. Я сидела между Володей и крёстным. Это был очень милый, добрый человек, с которым мой отец познакомился ещё в тюрьме, когда были в 1923 году арестованы члены христианского студенческого кружка. Константин Константинович (так звали крёстного) страдал диатезом, поэтому лицо его было постоянно воспалено, глаза слезились, нос краснел и разбухал. Казалось, что из-за своей внешности Константин Константинович был робок и неудачлив. У него были постоянные неприятности на работе, постоянные трудности с квартирой. Когда началась война, он с женой и двумя крошечными очаровательными дочками едва успел добраться до Москвы. Их дача находилась где-то близко от шоссе, по которому шло стремительное наступление немцев. Семья не успела вовремя собраться и бежала от немцев в чем была, с мешком за плечами, пешком. Уходили под обстрелом, уводя двух своих дочек — двух и четырёх лет. Младшая дочка была моей крестницей, и я её часто брала домой к себе поочерёдно со старшей. А мать их клали в больницу по знакомству, чтобы дать ей прийти в себя и окрепнуть после всего, что они пережили.
Да, много они хлебнули горя, но никогда не унывали, всегда были радостны и благодарны Богу за всё. Только после замужества я узнала от Володи, что Константин Константинович был тайным священником. И где совершал он Таинства, когда не имел ничего, кроме уголка с постелью, над которой висел шкафчик с иконами? И вот этот страдалец и молитвенник сидел рядом со мной за свадебным столом.
Он в детстве часто посещал меня, поддерживал моё желание рисовать, был ласков и кроток. И хотя я не знала, что он священник, но благоговейное чувство вновь охватило меня в его присутствии.
Прочитали молитвы перед едой, монахиня Евфросинья из Марфо-Мариинской обители басом провозгласила над нами «многая лета». То была подвижница Фрося, которая во время летаргического сна была на том свете и видела тайны загробного мира. И хотя такое благочестивое общество сидело за столом, однако не обошлось без возгласов «горько» и требования поцелуев. Володя предупредил меня об этом, и я не возражала. Мы благоговейно, как в храме, прикладывались друг к другу, будто образ целовали. Нашим поведением руководили слова послания апостола Павла: «Тела ваши суть храм Божий, и Дух Божий живёт в вас». Так как мы были в центре внимания, то кушать я почти ничего не могла. Вина я не пила, к холодным напиткам тоже не привыкла, хотелось горячего чая, тишины и покоя. Хотелось, чтобы поскорее окончились этот шум, это нервное напряжение. А Володя был общителен и весел, он привык бывать в обществе, никого не стеснялся.
Часа через два гости стали расходиться. Лишнего никто не пил, пьяных не было. Мама отвела меня в свою комнату, позвала Володю, велела ему, по старинному обычаю, снять с меня фату. Он долго путался со шнурочками на моем затылке, пока крёстная не пришла ему на помощь, и после этого мы выпроводили его за дверь. Я с облегчением переоделась в тёплое платье, закуталась и быстро собралась в дорогу, в Гребнево. Часов в восемь вечера мы вместе с матушкой Елизаветой Семёновной и Володиным братом Василием простились со всеми и пошли на вокзал.
За час езды на электричке мы отдохнули. Но вот мы стоим в Щёлково на мосту через Клязьму и ждём попутную машину, чтобы доехать до Гребнева. На улице ни души, машин не видно, мороз крепчает... Володя закутывает меня в пуховую шаль, которую дала мне мама. Сначала я отказывалась её взять. Теперь же она мне очень пригодилась, я сразу согрелась в ней. Так мы стояли довольно долго, но машин все не было. Что же делать? Я усердно молилась святителю Николаю, который помогает всем путешествующим. Чтобы не мёрзнуть дальше, мы решили идти пешком, а если покажется машина, то «проголосуем».
Матушка еле бредёт, у мужчин в руках по чемодану с моим приданым. Все же я с Володей ушла далеко вперёд, но мы то и дело оглядывались, чтобы не пропустить машину. Поднялись на гребневскую гору, оглянулись — вдали засветились фары. «А вдруг в машину посадят Васю с матушкой, а нам не остановят?» — подумали мы и пустились бежать навстречу машине. Крытый брезентом грузовик остановился, когда мы уже подбежали к нему. Володя закинул за борт чемоданы, мы легко вскочили, но старушку-мать Вася тщетно пытался водворить в кузов. Поскольку борт у машины не открывался, то бабушка повисла поперёк борта, доски которого пришлись ей под ребра.
— Поднимай ноги! — командовал Вася, но Елизавета Семёновна, будучи на седьмом десятке, не могла этого выполнить. Мы тащили бабушку кверху за руки, за шубу, но напрасно.
— Ой, вы мне руки вывихнете! — вопила она. Наконец она взмолилась: — Ребята, задыхаюсь, не могу! Уж вы меня или вниз, или вверх, хоть куда-нибудь стащите!
Трагично? А нас смех разбирал. Володя выскочил из машины, вдвоём они ухватили мать за ноги и перебросили её через борт в кузов, как кидают мешки с картошкой. Я вцепилась в ворот свекрови, оберегая её лицо от повреждений. Старушка грохнулась мне под ноги, но, слава Богу, ничего себе не сломала. Ребята запрыгнули в кузов, машина понеслась. А мы так развеселились, что хохотали все двадцать минут пути.
Вдали показался наш храм — величественный, освещённый луной. Кругом мёртвая тишина, село давно спит. И тишина сходит на сердце. Вот старенький домик, в который я имею теперь право войти как свой человек. Соседка натопила печки, засветила лампады, в доме тепло и уютно. В передней комнате на столе появился начищенный самовар, он кипит и поёт. И душа поёт хвалу Господу: «Вот я и Ушла из суетного мира. Теперь здесь, в тишине лесов и полей, под сводами храма, мы с Володей будем воспевать хвалу Господу. Но, кажется, всей жизни нашей будет недостаточно, чтобы воздать Тебе, Боже, должное благодарение».
С такими мыслями мы мирно попиваем чаек, кушаем огромный самодельный торт, который принесла нам живущая поблизости Елена Мартыновна. О, сколько же труда и любви вложила в этот торт святая эта старушка! И черносливом, и абрикосовым вареньем, и клюковками пестреет пышная кремовая крышка. А ведь сама старушка не пришла, видно, понимала, что мы вернёмся смертельно усталыми. Но что это? Стук в дверь. В комнату входит отец Борис со своей матушкой. Они начинают нас поздравлять и извиняются, что не были на венчании, так как у батюшки была служба в храме, ведь это было воскресенье. Супруги усаживаются за стол. Они удивлены, что все так скромно. Видно, они рассчитывали найти у нас продолжение свадебного пира, а тут, кроме торта, ничего нет. А мы с Володей не догадались захватить с собой из Москвы хоть что-нибудь из закусок или еды. Но мы все сыты и хотим спать. Однако не тут-то было: отец Борис начинает произносить длинную речь с поучениями о семейной жизни. Вася уходит, исчезает и мать, у нас с Володей глаза закрываются от усталости, мы ничего уже не воспринимаем из пышной речи отца Бориса. Часы на колокольне пробили двенадцать часов ночи, а гости все не уходят. После батюшки говорит матушка, потом опять батюшка. Мы молчим, дремлем сидя. Наконец они уходят. В трёх шагах за перегородкой наша постель. Мать Володи взбила нам перину и подушки, чинно все застелила.