Страница 111 из 143
Произведение было полемического характера (άγωνιστικώς), и, приспособляясь к образу мышления своего собеседника, св. Григорий не считал необходимым придерживаться догматически точных выражений; вследствие этого в изложении веры (έκθεοις πίστεως) этого разговора оказались выражения, которые дали видимое основание для неокесарийских савеллиан ссылаться на св. Григория в подтверждение своего заблуждения.
Ассеманий сообщает [802], что в составленном сирийским переводчиком Афанасием Баладским († 587) предисловии к переводу произведения неоплатонического философа Порфирия (род. 233 г., ум. 304 г.), в котором содержалось жизнеописание этого философа, находится такое место: „этот (т. е. Порфирий) обвинялся теми, которые жили там (т. е. в Тире) именно том, что он осмелился критиковать (impugnare) священное Евангелие, но что однако его произведение было опровергнуто Григорием Чудотворцем“. Хронологически такое отношение между св. Григорием и Порфирием не исключено, хо. тя и не представляется вполне вероятным; но из других источников неизвестно ничего о таком произведении св. Григория. Иероним, перечисляя лиц, писавших против Порфирия, называет Мефодия, Евсевия и Аполинария [803], и не упоминает о св. Григории. Попытка В. Рисселя отожествить это произведение с посланием св. Григория к Евагрию, с соответствующей переменой надписания [804], должна быть признана совершенно неудачной.
В разных сборниках фрагментов из творений древне–церковных писателей находятся отрывки, надписываемые именем св. Григория Чудотворца, частью экзегетического, частью догматического, частью морально–аскетического содержания. Исследование фрагментов вообще представляет большие трудности, именно в определении принадлежности их тому или иному автору, а также к такому или иному его произведению. В катенах легко может происходить усвоение отрывков из произведений одного автора другому, в особенности одноименному. Кроме того; небольшие отрывки большею частию настолько неопределенны в характерных признаках, что не дают оснований для определения не только автора, но даже и приблизительного времени происхождения его. Наконец, не исключена возможность и приспособления отрывка, взятого из произведения того или иного отца к ближайшим целям эксцерптора, вследствие чего в подлинный отрывок с течением времени привносятся чуждые элементы, еще более затрудняющие определение принадлежности его.
Фрагменты творений св. Григория Чудотворца еще не исследованы и даже не изданы в полном виде и те, которые известны. Их приходится собирать из разных изданий, где они большею частью помещаются случайно, без сообщения всех данных, необходимых для обстоятельного суждения о них.
а) Фрагменты догматического характера. Между фрагментами догматического содержания наиболее важное значение имеет фрагмент из беседы о Троице. Фрагмент извлечен кардиналом А. Маи из яковитского сборника „Вера отцов“(Fides Patrum) в арабском переводе [805]. В сборнике он надписывается: „Григорий Чудотворец, епископ Кесарии Каппадокийской, ближайший к апостолам, в своей беседе о Троице говорит так“.
В начале отрывка автор доказывает, что „Отец, Сын и Святый Дух“— не простые имена, которые впоследствии приданы Им, но действительные ипостаси. Здесь имена обозначают действительно существующее естество, как и в ином случае, когда мы говорим о „человеке“, — в последнем термине дано не простое обозначение, но общая людям сущность. Все лица — едино естество, едино существо, едина воля и называются Святой Троицей. Но Лице Сына представляет ту особенность, что Оно — соединенное из Божества и человечества, но так, что два составляют единое, причем Троица остается такою, какою и была. И с Лицами не происходит никакого изменения, — они вечны и безвременны. Но до воплощения Сына никто не мог познать их, — только Он открыл вечную и равночестную Троицу. Рождение Сына от Отца непостижимо и неизреченно: оно — духовно и потому не может быть постигнуто человеком — существом телесным. Мы знаем наше рождение и рождение других телесных существ; но духовный предмет выше условий человеческого бытия. Вообще человек, заключенный с шести сторон — с востока, запада, севера, юга, бездны и неба, не может постигнуть Того, Кто выше неба и ниже бездны, дальше севера и юга, находится везде и все наполняет. Если бы мы в состоянии были исследовать духовную сущность, то исчезла бы ее возвышенность.
Мы не знаем, что происходит в нашем теле, не знаем, каким образом от сердца рождаются помышления, от языка — слова, — как же мы, мало зная о том, что в нас, можем постигнуть таинство несозданного Творца, которое превосходит всякий ум? Таким образом, кому должно считать подобным Того, Кого никто никогда не видел, чтобы отсюда знать его рождение? Мы без всякого сомнения знаем, что в нас есть душа, соединенная с телом, но кто видел свою душу? Кто мог разглядеть ее соединение с телом. Поэтому мы просто утверждаем и веруем, что Слово рождено от Отца, но не считаем исследованным и не знаем способа рождения: Оно прежде всякого творения, вечное от вечного, как источник от источника и свет от света.
Термин „Слово“имеет троякое значение: слово в мысли — το κατ' έννοιαν, слово обнаруженное — προφορικόν и слово членораздельное — αρθρικόν; однако все они не ипостасны. Но Слово Божие есть сущность, с возвышенной и сильной природой, совечное Богу, неотделимое от Него и имеющее пребыть в вечном соединении с Ним. Это слово сотворило небо и землю, и в Нем создано все. Оно — мышца и сила Божия; вследствие неделимости Своей природы Оно никогда неотделимо от Отца и вместе с Отцом не имеет начала. Слово восприняло нашу сущность от Марии Девы. Поскольку оно духовно, Оно неотделимо от Отца, а поскольку Оно телесно, Оно нераздельно равно нам. В то же время, поскольку Оно духовно, Оно равно с Духом Святым. С воплощением Сына — Слова естество Святой Троицы осталось единым. A если кто верует, что вследствие восприятия Словом человечества произошло приращение в Троице, тот чужд нам и служению кафолической и апостольской Церкви.
А. Маи предполагает, что этот отрывок принадлежит к тому утраченному произведению св. Григория, о котором говорит св. Василий Великий и которое представляло разговор с язычником Элианом. Основанием для этого служила неточность в формулировке догматического учения и отчасти неясность выражений в отрывке. В. Риссель, вслед за A. Маи, считает возможным, что фрагмент взят из Διάλεξις προς Αίλιανόν [806]. Напротив, О. Барденгевер считает несомненным, что этот фрагмент и с ним вся „Беседа о Троице“должны быть отвергнуты как не подлинные, потому что она ясно указывает на определения Халкидонского собора [807].
Нельзя согласиться с мнением А. Маи и В. Рисселя относительно происхождения рассматриваемого отрывка из Διάλεξις πρός Αίλιανόν в виду того, что по своему содержанию он совершенно не отвечает тому представлению о трактате св. Григория, какое получается о нем из кратких сведений, сообщенных св. Василием Великим: автор входит в такие подробности таинственного учения о Троице, которые едва ли допустимы в беседе с язычником. Что св. Григорий в подобных случаях умел оставаться в области общих философских рассуждений, об этом в достаточной степени свидетельствует его трактат к Феопомпу о том, подлежит или не подлежит Бог страданию, где только в самом конце и при том очень кратко св. Григорий прилагает результаты пространного рассуждения к страданиям Иисуса Христа. Кроме того, в нем незаметно той сильной полемической окраски, на которую указывает св. Василий Великий. Ho, с другой стороны, нельзя признать несомненным и то категорическое утверждение, будто отрывок непременно предполагает определения Халкидонского собора. Выражения фрагмента относительно соединения во Христе двух естеств не имеют характерных признаков Халкидонского вероопределения; а попытки автора точнее выразить учение о Св. Троице не имеют той определенности, какой достигла эта часть христианской догматики у великих богословов IV века.
Из этого нельзя, конечно, заключать о происхождении его непременно в до–никейский период; тем более, что подлежит сомнению возможность в III веке постановки вопроса о том, что вследствие восприятия Словом человеческого естества произошло приращение в Троице — впрочем, история этого вопроса не выяснена. Но общий характер приведенных автором соображений и в особенности его стремление уяснить природу Бога Слова, равно как и некоторое сходство в доказательствах и рассуждениях с посланием к Евагрию, дают основание придать значение надписанию фрагмента в арабской рукописи, и, по крайней мере, не отвергать его совершенно, оставив пока в разряде dubia.