Пленный рыцарь

На искренность он отвечал искренностью. Но его предавали, и не раз, и он боялся пускать людей к себе в душу. Любя всех, боялся к кому–то привязаться слишком сильно. Всегда ли так было, — мы не знаем. В его стихотворных набросках есть строчка: «И то, что дорого, то наглухо закрыто». У Тютчева ему было близко знаменитое «Silentium».

<109> Как сердцу высказать себя?

Другому как понять тебя?

Поймет ли он, чем ты живешь?

Мысль изреченная есть ложь…

Мы пытались возражать ему Тютчевым же:

Когда сочувственно на наше слово

Одна душа отозвалась,

Не нужно нам возмездия иного,

Довольно с нас, довольно с нас…

«Да, это хорошо… — сказал он. Помолчав, добавил. — Но лучше ”Silentium»».

21.

Последний год вспоминается тихим, в каком–то неизменном солнечном свете. Запомнилось, как по утрам мы встречались в фонде, чтобы взять нашу технику и ехать на лекции. На сборы отводилось минут двадцать — за это время Владыка сам успевал сварить кофе и угощал им секретаря Сережу, водителя и нас.

Нельзя сказать, что мы совсем не замечали перемен в нем и не замечали ухудшения его здоровья. Прежде он превозмогал недуги крепостью организма и силой духа. Обычно болезни у него были следствием переутомления и проходили почти всегда одинаково: внезапно сильно подскакивала температура. Иногда она спадала уже на следующий день, и он тут же возвращался к обычному ритму жизни, иногда отлеживался два–три дня, редко — больше. Долго хворать он не умел. Последние несколько лет силы стали немного убывать, нередко болезнь приходила второй и третьей волной, и бывало, что он по ползимы, как подбитая птица, пытался «набрать нужную высоту» и не мог. Но потом все же выправлялся.

Все чаще после очередного мероприятия он ехал домой отдыхать, а не «на работу», иногда вообще с утра и на весь день оставался дома. Бывало, даже отменял назначенные <110> встречи. Все чаще звучало: «Сегодня я в поликлинику…» Однако он все еще был очень крепок. В свой последний Великий пост с привычной легкостью клал земные поклоны. Даже зная силу его духа, трудно себе представить, что смертельно больной человек мог бы вынести колоссальную нагрузку, выпавшую на его долю в пасхальные дни 2003 года: поездку за Святым огнем и богослужения в Иерусалиме, служение в Храме Христа Спасителя, [15] а затем, практически без перерыва — две заграничные командировки: в Болгарию и Германию. Несмотря на усталость, он, как всегда, шутил. Перед последними поездками, указывая на пачку международных авиабилетов, лежащую на столе, сказал: «И что на билеты тратиться? Пора, как Карлсону, свой пропеллер заводить».

Затем, 12 июня в монастыре состоялось открытие мощей Преподобного Иосифа Волоцкого. Владыка приехал накануне в монастырь около полуночи, после насыщенного рабочего дня. Отслужил молебен и остался молиться в алтаре на всю ночь, пока мощи полагались на специально подготовленное восковое ложе. Некоторые из молодых сотрудников, бывших при нем, не выдержав напряжения, ушли спать, другие с трудом преодолевали навалившуюся сонливость. Владыка же, только отслужив утром братский молебен, позволил себе отдохнуть не больше двух часов, и уже около 10 утра вернулся к монастырским делам и к подготовке торжественного вечернего богослужения.

Все это создавало впечатление, что он, несмотря на болезнь, еще полон жизненных сил. А дела у него как раз как будто стали налаживаться — во всем. Казалось, что положительные эмоции еще смогут продлить его век. Вообще в его <111> случае вполне оправдывается мнение, что рак — «болезнь огорчения». Сколько огорчений пришлось Владыке испытать в последние годы — не перечесть. Если бы люди были к нему добрее и внимательнее, при его природной крепости болезнь, возможно, его бы и не коснулась.

Чувствовал ли он приближение смерти? Не раз приходилось слышать, что нет, что он «растерялся как ребенок» перед ее лицом (он до последнего говорил, что поправится). Нет, это неправда. Скорее, неожиданностью для него были темпы, с какими стало ухудшаться его состояние: ему, привыкшему быть сильным, трудно было приспособиться к стремительно одолевавшей его немощи. Но в таинственных глубинах духа что–то, несомненно, было ему открыто. Ясное тому подтверждение мы обнаружили уже после его кончины. Владыка всегда записывал на диктофон свои лекции — в последнее время, якобы для контроля над этим процессом, брал с собой нас — по одной или обеих. Одним из последних наших общих дел было составление антологии русской религиозной поэзии, которая стала постоянной темой наших дорожных разговоров. Он и студентов старался приохотить к чтению стихов, декламации. На последнем занятии в одной из групп, — это было в конце мая 2003 года — сам показывал студентам, как надо читать, как выдерживать паузу. Он редко читал что–то наизусть, и когда вдруг стал декламировать Лермонтова, та из нас, которая была при нем, внутренне испугалась, что он сейчас собьется, и не задумалась о том, чтó за стихотворение он выбрал. Нет, он не сбился, только немного странной показалась его интонация. К счастью, диктофон работал.

И уже после смерти Владыки вновь прослушав запись, мы поняли, почему местами дрожал и прерывался его голос. Просто стихи так не читают. Стихотворение звучало — «от первого лица», это был «Пленный рыцарь»:

Молча сижу за окошком темницы;

Синее небо отсюда мне видно:

В небе играют все вольные птицы;

Глядя на них, мне и больно и стыдно.

<112> Нет на устах моих грешной молитвы,

Нету ни песни во славу любезной:

Помню я только старинные битвы,

Меч мой тяжелый да панцирь железный.

В каменный панцирь я ныне закован,

Каменный шлем мою голову давит,

Щит мой от стрел и меча заколдован,

Конь мой бежит, и никто им не правит.

Быстрое время — мой конь неизменный,

Шлема забрало — решетка бойницы,

Каменный панцирь — высокие стены,

Щит мой — чугунные двери темницы.

Мчись же быстрее, летучее время!

Душно под новой бронею мне стало!

Смерть, как приедем, подержит мне стремя;

Слезу и сдерну с лица я забрало.

Владыка не разделял бытующего в современной православной среде негативного отношения к Лермонтову, говорил, что это была трагическая личность, человек, всю жизнь искавший любви и не находивший ее. Конечно, самого его нельзя полностью отождествить с лермонтовским лирическим героем, у которого «нет молитвы» на устах. Но, познакомившись с его рассказами о церковной жизни тридцатых, сороковых, шестидесятых годов, читатель поймет, какие «старинные битвы» он вспоминал, как горько ему было видеть, что многое из того, что достигалось таким трудом, пошло прахом, и как тяжело ему было в новых условиях не иметь возможности действовать в соответствии с масштабом своей личности. Это стихотворение отчасти объясняет, почему он пошел–таки на бессмысленную операцию, на которую, по его собственным признаниям, ему так не хотелось идти. Возможно, это была сознательная жертва — за Церковь, за всех нас.

Среди его стихотворных набросков есть и такие строки:

<113> ….И к чаше полной поднесу уста,

Близки на миг признания Христа…

На миг явления Христа

Увидишь в ней сияние креста…

Кончину Владыки, конечно, никак нельзя назвать ранней: «Дние лет наших, в них же седмьдесят лет, аще же в силах — осмьдесят лет, и множае их труд и болезнь…» «Десять семилетий» еще в представлениях древних олицетворяли некий полный круговорот человеческой жизни. Но все же думается, что без медицинского вмешательства его смерть была бы и менее скорой, и менее мучительной. [16]

Больница практически пресекла наше общение с Владыкой. Несколько раз мы видели его, когда он выезжал служить. Но какая–то стена уже отделила его от нас; мы переносили это с большим трудом — однако наверное, так было нужно. «Болезнь — средство самопознания», — долетела до нас оброненная Владыкой фраза. Нам он говорил, что, когда выздоровеет, сделает темой очередного курса лекций диалектику познания. Но насчет лекций, дальнейшей работы и перспектив выздоровления — это были скорее попытки успокоить и поддержать окружающих. Он поднялся на новую ступень, на которой нам уже не было места. Стремиться к общению значило бы отнимать у него последние силы. Месяца за два до смерти он объявил, что «ушел в затвор». Внешне затвора не получалось, к нему потоком текли какие–то люди, в основном военные, [17] его затвор был, очевидно, внутри себя, в своих <114> потайных глубинах. Незадолго до кончины он надиктовал на кассету свои последние распоряжения, касающиеся собственных похорон, — как все устроить, чтобы никому не было в тягость, и как решить судьбу его церковных реликвий. Почему–то к его последней воле не сочли нужным прислушаться. Хотели, очевидно, как лучше, — вышло, как всегда. [18]