Пленный рыцарь

Поражало, как он умел вписывать в свою целостную картину мира новые значимые факты, которые цепко выхватывал из общего потока информации — как полудрагоценные камешки для бесценной мозаики. Запомнилось, как однажды он, мирно дремавший в машине на заднем сиденье и, как казалось, даже не слышавший звуков радио, которое водитель тихонько включил для себя, вдруг очнулся и попросил сделать погромче: там рассказывали о какой–то новой концепции происхождения Вселенной. Как только заинтересовавшая его тема была исчерпана, он снова отключился.

У него был удивительно тонкий, обостренный слух и мы порой слышали, как он повторяет что–то сказанное нами, но что ему мы точно не говорили. Естественно, возникал вопрос: собственно, слух ли это, — и прямого ответа так и не было. Но, во всяком случае, если надо было в течение дня быть при нем, то мы как–то очень задумывались, чиста ли наша одежда, и все ли мы сказали на последней исповеди. Было также ощущение, что некоторые неявные наши грехи, с которыми мы не могли справиться, он знает, но снисходит к нашей немощи. И при этом какие–то люди так легко его обманывали…

Он обладал даром все приводить в систему, рационально устраивать. Держал в памяти все свои контакты, встречи, полагаясь, главным образом, только на себя и на свою пухлую записную книжку в красно–коричневом кожаном переплете. Однако оттого, что его голова была постоянно занята действительно важными вопросами, он мог что–то по мелочи упустить и любил, чтобы было, кому приглядеть: не забыл ли он чего, не оставил ли где очки, четки или скуфейку. Очень огорчался, если что–то забывал.

<79> Был у него один небольшой «пунктик», не очень удобный для сотрудников: его ни в коем случае нельзя было ничем отвлекать, если он уже собирался куда–то ехать. Временами из–за этого случались столкновения: бывало, надо что–то доложить или подписать, а у него засиживается один посетитель, другой. Наконец, переждав всех, выбираешь время для доклада, а Владыка уже собирает вещи и на попытку что–то объяснить реагирует раздраженно. А он просто отключался из одних дел и переключался на другие, и уже не воспринимал, что ему говорят, даже если это было что–то важное и срочное. Это была оборотная сторона его привычки к духовной сосредоточенности: думать только о том, что делаешь и не отвлекаться.

Все, что он делал сам, делал практически безупречно. Даже в быту, в мелочах. Он всегда знал, что где поставить, повесить, прибить, как что–то упаковать, распаковать или сложить. Можно было только любоваться, когда он в мгновение ока превращал любое парашютообразное облачение в маленький аккуратный сверток. В церкви умел делать абсолютно все. Рассказывали, что раз на Брюсовом, увидев, как незадачливый новичок алтарник мается, пытаясь почистить кадило, он, сжалившись, ловко взял у него из рук этот зыбкий предмет и, со словами: «Показываю один раз!» — моментально заставил его сиять. Запомнилось, как он, выдав нам для работы видеокамеру, примерно так же учил пользоваться ею. Было страшно не понять, но объяснение оказалось очень доходчивым. А в монастыре он показывал послушникам, как по–монашески класть поклоны.

В любом храме он умел распределить толпу так, чтобы не было давки — даже если храм был крохотный и переполненный до отказа. Так, на Брюсовом в Великий Четверг, когда на Литургии по обычаю причащались все, он сам перед причастием выходил на амвон, и, после краткого слова о необходимости благоговейного отношения к Святыне, четко направлял потоки прихожан: кто причащается на амвоне, кто — на архиерейской кафедре, кто — у иконы «Взыскание погибших», и главное, кто каким путем должен потом выходить. Пока его слушались, при любом количестве народа был порядок, как только слушаться <80> переставали, человеческие потоки начинали закручиваться в водовороты, и уже ни о каком благоговении речи не шло, причем не всегда в этом была вина только прихожан.

К сожалению, так же хорошо организовать для своих целей подчиненных у Владыки получалось далеко не всегда. Очевидно, в молодости это удавалось ему лучше — просто потому, что люди были другого поколения и воспитания. Во Владыке не было личного упоения властью, — он был лишь облечен ею свыше. Будучи сам человеком послушания, он предполагал то же качество и в других. Сам, к примеру, никогда не «лез со своим уставом» ни в чужой монастырь, ни в чужую епархию. Даже на Брюсовом последние годы никогда не давал никаких распоряжений, поскольку формально этот храм ему не подчинялся. Если надо было направить кого–то из сотрудников в ту или иную обитель другой епархии, созванивался с местным архиереем. Приезжая в какой–нибудь монастырь или храм, не только не требовал, чтобы перед ним тут же открывались все двери, но старался вообще никого не потревожить. Вспоминается одна из поездок в Троице–Сергиеву лавру. Владыка, приехавший посетить могилу Патриарха в крипте, смиренно ждал на улице, пока иподьякон–семинарист договорится о том, чтобы крипту открыли. Потом купил на всю нашу маленькую группу коврижек в ларьке для паломников, и мы уехали, никого не обеспокоив своим визитом. [10] Если куда–то приезжали раньше назначенного времени, то ждали в машине, потому что являться на встречу раньше он считал столь же неприличным, как и опаздывать.

Владыка сам говорил, что ему легче с теми, кто прошел школу советской дисциплины, особенно, почему–то, с комсомольцами 60–х. Правда, что порой вытворяли эти «комсомольцы», мы видели и удивлялись своеобразию его восприятия. Но с молодыми получалось не лучше, если не хуже. Часто его <81> кристальный замысел заволакивался «туманом сизым» чьего–то дурацкого исполнения или безответственности, в результате чего начиналась дикая неразбериха, заканчивавшаяся бурей. Так, помнится, при одном приеме нескольких разных групп гостей в монастыре, он, накануне с вечера собрав «совет в Филях», долго по пунктам объяснял каждому, что конкретно тот должен делать. Все деловито кивали, даже записывали, но на следующий день чья–то светлая голова распорядилась запереть именно ту дверь, которую было категорически приказано держать все время открытой. В тот день досталось всем, а старший иподьякон Слава, по его собственному признанию, получил посохом по лбу, да так крепко, что у него на мгновение, как он выразился, «телевизор потух». Но здоровье его от этого, к счастью, не пострадало — ныне он уже священник и отец семейства, и что главное, со временем его привязанность к Владыке, кажется, только возросла.

14.

Будучи сам человеком неординарным, Владыка не настаивал, чтобы ему подражали. Он даже не имел духовных чад в собственном смысле слова. «Я сам в своем пути не уверен, как я могу заставлять кого–то им идти?» Ни в какую духовническую методику воспитания не вмешивался. У него самого экспериментаторство имело под собой столь глубокую и прочную платформу, что ему это не могло повредить, ручаться же за других он боялся. Но если кто–то очень хотел чему–то у него научиться, не возбранял.

В его «опытах» была доля не только эпатажа, но и какого–то чисто мальчишеского озорства, — но все это было частью его удивительной апостольской свободы, нисколько не отменявшей строгости к себе во всем остальном. Однажды приехали мы на книжную ярмарку, где ему должны были вручать награду «за большой вклад» и т. д. Народу полон зал, на сцене президиум, над сценой, во всю длину — толстая гирлянда из маленьких круглых воздушных шариков, белых и голубых. Владыка в греческой рясе, в белом клобуке, — само олицетворенное <82> величие. Величественно наклоняет голову к той из нас, которая его сопровождала. Сейчас изречет что–то мудрое…

— А знаешь, чего мне сейчас больше всего хочется?

— Чего же, Владыка?

— Пострелять по этим шарикам из духового ружья!

Конечно, тот факт, что митрополит в редкие минуты досуга развлекается стрельбой по консервным банкам и пузырькам из–под шампуня, едва ли мог стяжать ему популярность в глазах «ревнителей древлего и доблего благочестия», искренне полагающих, что архиерей и в быту должен изъясняться церковнославянскими «аще», «убо», «паки и паки». В контексте же ползучих сплетен о его связях с КГБ любовь к стрельбе выглядела и вовсе зловеще, поэтому о ней обычно стыдливо умалчивали и только под страшным секретом среди «доверенных лиц» распространялись сведения, что во Владыкиных покоях в монастыре хранится оружие. Но сам он этого своего «хобби» не скрывал и не стеснялся, поскольку ничего более «криминального», чем воспоминания о предвоенном детстве, в нем не было, а кроме того, оно помогало легче находить общий язык с военной средой, которую он очень любил.