Пленный рыцарь

Ему чужда была всякая деланная многозначительность, с ним никогда не было ощущения неловкости от сознания собственного «неблагочестия», которое иногда прямо–таки парализует даже не совсем далеких от Церкви людей в обществе иных лиц духовного звания. Однажды кому–то из нас попалась в руки книга о церковном этикете. Там было много дельного, но много и смешного. Над правилами, как вести себя на приеме у архиерея, мы все дружно потешались: «От излишнего благоговения не следует при входе в кабинет архиерея падать ниц и класть земные поклоны». Мы живо представляли себе всех по очереди в этой роли. Потом смеха ради повесили «Правила поведения» у входа во Владыкин кабинет. Он заметил, прочитал, а потом приписал на обороте: «А лучше совсем не входить».

Сам он правила этикета, разумеется, соблюдал, но с некоторой долей улыбки. Вот, например, приезжаем мы на выставку в Исторический музей. Сотрудница, встречающая нас, волнуется. Стараясь быть безупречной, выговаривает с напряженной четкостью: «Ваше Высокопреосвященство, проходите… Вот сюда, Ваше Высокопреосвященство…» — «Ну, <48> идет, идет мое высокопреосвященство!» — мирно откликается Владыка. Провожая очередного гостя, Владыка очень часто, к великому его смущению, подавал ему верхнюю одежду, прибавляя при этом, что мы все состоим членами «Клуба взаимного подавания пальто». Говорил, что и обычай этот, и само название «клуба» идет еще от Патриарха.

Очень забавные ситуации бывали по телефону. Владыка нередко отвечал на звонки сам, — во всяком случае, брал трубку. «А можно Сережу?» — спрашивает голос в трубке. «Да, сейчас! — отвечает Владыка. Поднимается, идет к секретарю, — Сережа, тебя!» Тот включается: «Алло, добрый день!» — «Сереж, а… это, с Владыкой как–нибудь можно переговорить?» — «Да вы же только что с ним говорили!» — «???!!!»

Чувство юмора часто позволяло ему выйти из затруднительного положения. Один недавний случай он рассказывал сам. Когда средства массовой информации раздули скандал вокруг ДТП с машиной Святейшего Патриарха, во Владыкин кабинет на Брюсовом позвонила какая–то разгневанная дама и с места в карьер стала допытываться, что он об этом думает. Что бы это ни было: неумный энтузиазм или сознательная провокация, ясно, что как бы Владыка ни ответил, все было бы истолковано не в его пользу. Но он не растерялся. Дав даме спустить пары, на вопрос: «Так что же вы думаете об этом безобразии?» — невозмутимо сказал: «Я? Ничего.» — «Как ничего? Да кто же вы после этого такой? Вы — архиерей?!» — «Да нет, я вообще–то сторож…» Дама осеклась и повесила трубку.

Он нередко подшучивал над собой. Постоянной мишенью для шуток был его почерк, который он сам не мог разобрать. Внешне почерк был очень красивый, изящный, с полетом — не буквы, летящие профили букв. Но читать его было едва ли легче, чем скоропись эпохи Смутного времени. Нередко мы всем офисом занимались дешифровкой. Сдавшись, шли к самому Владыке, а он, посмотрев на написанное под несколькими углами, махал рукой и говорил что–то новое. Большие тексты обычно сопровождались диктофонной записью. Мы шутили, что его подпись «М. Питирим» порой выходит больше похожей на «Шекспир».

<49> Шутил над особенностями своей памяти: она у него была хорошая на лица и плохая на имена. Часто получалось так, что он видел знакомое лицо и не знал, как обратиться к человеку. Иногда шепотом спрашивал своих: «Как зовут?!!» Когда подсказать было некому, применял следующий прием: «Простите, э–э–э… забыл Ваше отчество…» Забыть одно отчество уже не так стыдно, а человек, как правило, тут же называл и имя. Но бывали и проколы. Директор издательства «Северный паломник», с которым мы работали, С.В. Обух, когда ему был задан означенный вопрос, ответил как раз просто: «Владимирович!» — но тут же, заметив в глазах собеседника некоторую растерянность, тактично пришел ему на помощь: «Но вообще–то меня все просто Сережей зовут». Был, правда, у него еще один способ — на крайний случай: «А когда же у Вас именины? С днем Ангела Вас когда поздравлять?» — впрочем, даже если Владыка и оговаривался, он всегда мог компенсировать свою оплошность приветливостью.

Сам он никогда не обижался на ошибки в этикете, с которыми сталкивался постоянно. Для тех, которые встречались в его корреспонденции, даже завел специальную «папку курьезов». Одни только транскрипции его имени чего стоили: «Петерим», «Петирим», «Пятерим». Но самым экзотическим, был, пожалуй, вариант без опечаток: «Константин Владимирович Питирим». Абсолютно недопустимым по отношению к себе он считал только обращение «Ваше Святейшество». Рассылая протокольные поздравления с праздниками, Владыка никогда не пользовался факсимильной подписью и все бланки подписывал сам, а старым знакомым приписывал несколько слов от себя. Однажды надо было сверх плана написать поздравления для целой группы военных, с которыми он должен был встречаться и хотел вручить открытку каждому лично. Текст был напечатан, но на каждой открытке Владыка делал привычные добавления. Потом вернул пачку нам. Мы просмотрели и увидели, что на одной дописки нет. «Владыка, смотрите, вы забыли написать «с глубоким уважением»!» — «Ничего я не забыл! Никакого «глубокого уважения» я к нему не испытываю: он жену и детей бросил».

<50> К концу процедуры подписывания, продолжавшейся по несколько часов, он устало помахивал отсыхающей рукой и жалобно спрашивал: «Ну, много их еще там?» А поздравлений было много, потому что в число поздравляемых входили не только архиереи и духовенство, но и миряне — от тогдашнего министра МПС Г.М. Фадеева и академика Е.П. Велихова до старушки–директора краеведческого музея села Ярополец Антонины Павловны Кожемяко и старосты церкви в селе Пески Надежды Прохоровны.

Удивительно, как он с каждым умел говорить на его языке. Не в смысле иностранных языков — бытовавшие легенды о его «полиглотстве» были сильно преувеличены. Он неплохо знал английский, хотя при отсутствии постоянной практики ответственные вещи предпочитал обсуждать через переводчика, читал по–французски, сохранял в памяти кое–что от древних языков (любимое его латинское крылатое изречение было «Feci, quod potui, faciant meliora potentes» [6]). Мог легко вспомнить какие–то слова к случаю — увидел, скажем, греков, помахал им приветливо рукой: «Полú калá! Мáлиста!» [7] — без мысли, как их надо приветствовать в данное время суток. Все оставались довольны. Но главное — он мог усвоить тот стиль, который не был обиден ни одному собеседнику. Он умел «на уровне» говорить с послом или академиком, а потом, в тот же день поехать на сельский приход и запросто беседовать с деревенскими старушками на их языке. Запомнились кадры из фильма конца 80–х гг. — одного из первых православных фильмов. Героем его был не Владыка, а тогдашний священник села Спирова, но был там такой эпизод: идет Владыка, за него, под руку держится ветхонькая бабушка и в доверительном тоне рассуждает про своего батюшку: «Хороший он у нас, хороший… Ты уж его от нас не забирай!» — А он ей в тон отвечает: «Не буду, не буду… Пока Сам Господь его от вас не заберет, — только это не скоро, конечно!»

Бывая в различных учебных заведениях, и проходя там по длинным коридорам, он не только всегда отвечал на приветствия, <51> но и здоровался первым. Идет, бывало, очень заметный в своей рясе, у окна — стайка студентов. «Здравствуйте, ребята», — улыбается он. Студентам это было в диковинку, но относились к нему с симпатией.

Были у него связи с одной японской организацией. Переписка велась по–русски, но в японских этикетных традициях. Ему заботливо желали «беречь себя от простуды суровой русской зимой», а он, в ответ — «насладиться цветением дивной сакуры». Из европейских стран Владыка чаще всего посещал Италию и Германию, из славянских — Болгарию. Вспоминается картинка середины 90–х гг. — во дворе Брюсовского храма какой–то импульсивный итальянец бросается ему чуть не на шею и на ломаном русском кричит, что в Италии его всегда любят и ждут. В разных странах у него были старые друзья из русских эмигрантов первой волны, им тоже посылались поздравления с праздниками, слова утешения по поводу кончины близких и т. д. Много ездя, широко распространенного преклонения перед Европой Владыка не разделял ни в коей мере и европейской культурой не обольщался, хотя повидал ее во всем многообразии. Американскую культуру вообще воспринимал не совсем всерьез. Но и категорического отрицания ни той, ни другой не допускал, всегда старался познакомиться с обычаями любой страны на предмет извлечения полезного опыта. Любил повторять слова Достоевского, что русский человек — это всечеловек. Но вообще международная сфера, занимавшая в его жизни существенное место, нам не принадлежала — в основном этим занималась Т.А. Волгина, нередко ездившая с ним.