Страница 37 из 97
Ступай вон отсюда!» Наверное, я кричала очень громко, потому что муж, услышав мой крик, подошел к нам… Он тоже был очень возбужден всей этой суматохой, разговорами с постояльцами, сплетнями, которые он, услыхав от одних, тут же пересказывал другим. «Почему ты так кричишь на почтенного гостя?» — спросил он. Я не выносила эту его торгашескую учтивость. Он считал, что каждому вновь прибывшему следует оказывать уважение. Ему — то что! не он мучился: он только молол языком, а потом собирал деньги за пищу и ночлег. Я перепугалась, что сейчас он велит мне уступить свою постель, о которой я так мечтала, Жене этого путника! Я взорвалась: «Пусть он идет отсюда прочь! Нет для Них места! Ты хочешь, чтобы я прислуживала любому голодранцу? Чем он будет платить тебе за ночлег? Ты только посмотри на него!» На лице человека выразился испуг, что только подкрепило мои подозрения. Должно быть, это и вправду был нищий. Я закричала еще громче в надежде, что эта уловка спасет меня: «Знаю я таких! Сейчас он просит хлеба и огня, а потом, когда придет время платить, начнет клянчить… Гони его отсюда, пусть он убирается вместе со своей Женой!»
Мои слова возымели действие. С лица моего мужа сбежало выражение угодливости. Но, видно, ему было жаль пришельцев, потому что он отвел человека в сторону и пустился с ним в переговоры. Мужчина просил, настаивал, показывал рукой за спину. Сзади, чуть поодаль, стояла его Спутница, держась за один из столбов, подпиравших крышу. Вот как раз за этот самый, равви… Ее ноги, вот точно также, как мои сейчас, тонули в грязи. Ее набрякший водой плащ полоскался в луже. Она прижимала к груди посиневшие ладони. Лицо у нее было землистого цвета, глаза затуманились. Она стояла, закусив губы, и было видно, что Ее час приближается. Тут я снова принялась кричать, потому что мне показалось, что муж готов уступить, и сейчас велит отдать Ей мою постель. Мне хотелось броситься на них, бить их так, как меня бил мой Иуда. Но муж, пожав плечами, задумчиво почесал в затылке.
Если бы не я, он в конце концов позволил бы им примоститься в каком — нибудь уголке. Мужчина продолжал усиленно просить, то и дело показывая на Женщину, которая молча боролась с болью. Я не испытывала к Ней ни капли жалости, и стояла сжав кулаки. Кивком головы муж указал им на ворота: «Пошли, я что — нибудь для вас придумаю», — пробурчал он. Женщина шла наполовину согнувшись и хватаясь за каждый попадавшийся столб. Мужчина шел рядом, с пугливой надеждой вглядываясь в лицо моего мужа. Тот проводил их до ворот и что — то сказал, махнув рукой в направлении, о котором говорили. Они вышли за ворота. Мужчина осторожно вел Жену, поддерживая Ее под руку.
После этого мне еще долго не удавалось лечь. Надо было обслужить гостей, напечь им оладий, покормить верблюдов. Меня то и дело окликали, понукали, ругали за то, что я замешкалась. Я просто плакала от отчаяния. Иуда так и уснул голодный у меня на руках. Зато мой муж прохаживался среди гостей очень довольный, слушал их рассказы, позволял угощать себя вином. Он весело насвистывал и позвякивал монетами, которые носил в кожаном мешочке на груди. Проходя мимо меня, он сказал: «Я разрешил этим людям остаться в пещере для скота… Там все же меньше дует». Я процедила сквозь зубы: «Надо было их выгнать! напустить на них собак. Бессовестные побирушки!» — «Какая муха тебя сегодня укусила? — засмеялся он добродушно. — Бедные! Эта Женщина может сегодня ночью родить. Ты могла бы и зайти к Ней…» — «Еще чего, — огрызнулась я, — сама как — нибудь справится! Буду я трястись над всякой нищей! Раз хочешь ребенка… — ненависть так и бурлила во мне. — Я смотрю, ты сегодня больно жалостлив к бродягам, у которых нет ни гроша». И я снова куда — то побежала, потому что на сей раз понадобилось ведро для верблюда.
Только поздней ночью гости, наконец, наелись, угомонились и улеглись спать. Дом наполнился храпом. Муж спал рядом со мной, так как уступил свою постель одному из гостей; разумеется, за хорошую плату. От него сильно несло винным перегаром, так он нализался. Он был мне противен. Урча от удовольствия, муж, наконец, уснул, развалившись поперек всей постели и спихнув меня самый на край. Где — то еще надо было выкроить местечко для Иуды. Мне уже негде было поместиться, разве что на голой земле. От усталости я не могла уснуть и лежала с открытыми глазами, дрожа от холода. Во дворе, издавая различные звуки, шумно устраивались верблюды. Дождь прекратился, и легкий мороз сковал воду в лужах. Умолк и звук капающей с крыши воды…
— Значит, стены вашего дома не раздвинулись? — спросил я с нетерпением, — и не было звезды, указывающей на него?
Она пожала плечами.
— У таких женщин, как я, нет времени смотреть на звезды. Это дело мужчин.
Она говорила еще долго, так и не сняв кувшина с плеча.
— Но я слыхала, — продолжала она, помолчав, — будто бы звезда была. Так мне сказал Симх, сын Тимея. Кажется, кто — то слышал также голоса и пение. Я встретила их, когда выходила из пещеры. Я только потому туда пошла, что не могла уснуть. Я вспомнила, как мне было тяжко, когда я сама рожала. Прихватив кувшин теплой воды, немного оливкового масла и еще какого — то тряпья, я с трудом пробралась к выходу: повсюду вповалку лежали спящие люди, и мне пришлось буквально переступать через них. Кто — то ухватил меня за ногу… Мало было того, что я им прислуживала целый день! На мое счастье, он не стал поднимать крика. В пещере, о которой упомянул мой муж, мы держали животных: двух коз, яремного вола, ослицу. Там стояли и выделанные из колоды ясли. Из отверстия пещеры пробивался слабый свет. Не успела я войти, как услыхала детский плач. Ребенок родился перед моим приходом. Женщина стояла на коленях, склонившись над яслями, и что — то тихо говорила новорожденному. Тебя, возможно, удивляет, что сразу после родов Она могла уже встать и двигаться? Но мы, привыкшие к тяжелому труду женщины, знаем, что когда надо, силы берутся неизвестно откуда. В углу Ее муж разжег костер, но так как не было никакого сквозняка, вся пещера наполнилась тяжелым едким дымом. Ребенок плакал, потому что дым попадал Ему в глазки, и Мать тоже плакала, склонившись над Ним.
При виде меня Она испугалась: наверное, решила, что я пришла выгнать их из пещеры. Но как только Она поняла, что я хочу Ей помочь, страх на Ее лице сменился радостью и сердечностью, словно она и не помнила, что это я не пустила их на постоялый двор. Мой приход оказался как нельзя кстати, потому что Она была молода и неопытна. Ее надо было всему научить: как Ребенка купать, как давать Ему грудь, как заворачивать в пеленки; впрочем, Ей не во что было Его особенно заворачивать: Ее узелок был почти пуст. Едва выкупав Ребенка, сразу надо было стирать пеленки. Я все старалась Его укачать, но дым разъедал горло и щипал глазки. Младенец не переставая плакал. Я напевала Ему песни, которые обычно пела Иуде. Постепенно плач Малыша стал переходить во всхлипывание, а это означало, что Он засыпает. Я положила Его в ясли. У меня тоже разъедало глаза, и голова болела так, словно мне лоб стянули веревкой. Кроме того я еще выдоила козу: мне хотелось, чтобы Мать попила теплого молока. Когда я собралась уходить, Женщина подошла ко мне и сказала: «Спасибо тебе, сестра…» Потом обняла меня и прижалась щекой к моему лицу. Ее щека была мокрой от слез: Она плакала и смеялась одновременно. «Спасибо тебе, — шептала Она, — Он тебе отплатит…» Я подумала, что Она говорит о муже, который продолжал биться над тем, чтобы поддерживать огонь. В висках у меня шумело.
Я вышла из пещеры, и на меня пахнуло свежим, резким, живительным воздухом. Я оперлась о скалу. Ночь подходила к концу и таяла в молочных испарениях. На траве поблескивал иней. Я чувствовала, что предстоящий день снова будет такой же тяжкий — без минуты отдыха. После бессонной ночи я не могла себе этого представить. Но вместо того, чтобы поспешить домой и хотя бы немного поспать, я все стояла под скалой, медленно вдыхая свежий ночной воздух.
Тогда — то я и заметила старого Тимея, который шел в сопровождении своих сыновей и еще нескольких пастухов. Вид у них был угрожающий: в руках они держали палки, а за поясом у них были заткнуты ножи.