Письма к Малькольму.

Хорошо, когда есть особо священные места, предметы и дни. Без этих фокусных точек–напоминаний вера в то, что все свято и исполнено Божественного присутствия, быстро выродится в простую сентиментальность. Другое дело, что эти священные места, предметы и дни иногда перестают напоминать и даже заставляют забыть, что вся земля — Святая Земля и каждый куст — Неопалимая Купина. Тогда святыни вредят. Поэтому «религия» и нужна, и всегда опасна.

Бёме советует ежечасно «воспарять надо всякой тварью». Но, чтобы найти Бога, совсем не обязательно покидать тварей. Присутствия Божия можно не замечать; уйти от него нельзя. Мир полон Им. Бог всюду появляется incognito. Это incognito не всегда трудно распознать. Настоящая трудность состоит в том, чтобы о нем не забыть, чтобы к нему прислушаться, пробудиться, а главное, чтобы не заснуть опять.

Как ни странно, в этой вере меня укрепляет очень грустный факт: сознание Божьего присутствия часто неприятно. Когда я начинаю молиться, Он может ответить, и, наверное, отвечает: «Ты так долго меня избегал». Бог приходит не только чтобы поднять, но и чтобы низвергнуть, отказать, чтобы упрекнуть и помешать. На молитву «Сохрани нас во всех делах наших» Он часто отвечает так, словно мы говорим: «Сохрани нас от дел наших». Присутствие, которого мы сознательно избегаем, часто, как нам известно, это Его присутствие в гневе.

Но из такого зла вырастает добро. Если бы я никогда не избегал Его, то подозревал бы, что, радуясь Ему, выдаю желаемое за действительное. Это, кстати, объясняет, почему попытки сделать из христианства религию чистого утешения и выбросить все трагическое — такие блеклые. Настоящая вера в них невозможна. Запутавшиеся и смущенные, мы в глубине души понимаем: то, что всегда нам приятно, не имеет объективной реальности. Такова уж природа реальности — у нее острые углы и шероховатые поверхности, она сопротивляется. Лишь во сне не ушибешь ступни и не разобьешь колени. Мы с тобой узнали счастливые браки. Но как не похожи оказались наши жены на возлюбленных из наших юношеских грез! Они не так приспособлены под все наши желания и именно поэтому (в числе остального) несравненно лучше.

Рабский страх, конечно, низшая из форм религии. Но бог, который ни при каких обстоятельствах не станет причиной даже для рабского страха, безопасный бог, ручной бог — фантазия, и здравый ум ее быстро разоблачит. Я не встречал людей, которые, совершенно отрицая существование ада, имели бы живую и животворящую веру в рай.

Я знаю, бывает вера в ад и рай, которая религиозной пользы не приносит. Бывает вера, для которой эти духовные реальности (скорее, впрочем, пародии на них) — предмет чисто плотских, корыстных, эгоистичных страхов и надежд. Глубинные уровни, которых может жаждать или страшиться только бессмертный дух, вообще не затрагиваются. К счастью, такая вера очень хрупка. Теологи часто упражняли красноречие, пробуждая такой страх, и сами же простодушно жаловались, что эффект от проповеди длится всего несколько часов.

Душа, однажды пробужденная, задетая, возвышенная жаждой Бога, непременно (мне кажется) боится Его потерять.

XV

Я не сразу сообразил, что Бетти — молчаливая третья сторона в нашем разговоре. Мог бы догадаться! С «молчаливой женщиной» [42] ее не сравнит и худший враг (помнишь ночь в Маллингаре?), но ее молчание в течение наших долгих споров красноречиво, выразительно и даже диалектично. Наверняка она приготовила веник, чтобы вымести поломанные нами предметы. Сейчас она права. Почему, думает она, все, что у большинства христиан просто, у меня так запутано? Если ты веришь в Бога, что может быть проще и естественнее, чем обратиться к Нему?

Так оно и есть. Но ведь человек человеку рознь. Я из интеллигентов, которые стали христианами довольно поздно. Нам трудно начать с простоты и непосредственности: одним прыжком в детство не вернешься. Это может быть фальшиво, как викторианская готика. Мы не начинаем с простоты, а долго и трудно идем к ней.

Мне часто приходится проходить этим долгим путем перед началом молитвы.

Св. Франциск Сальский [43] начинает каждое молитвенное размышление с указания: Mettez–vous en la presence de Dieu [44]. Интересно, много ли придумали способов это сделать. Если я, например, попытаюсь выполнить это по рецепту Бетти, «просто», получится вот что. У меня в мыслях возникнут два призрачных образа: яркое пятно вместо Бога и то, что я называю «собой». Но что толку притворяться? Я ведь понимаю, что все это игра воображения. Подлинное «я» выстроило эту конструкцию из разных психологических обрывков.

Значит, сперва надо избавиться от «яркого пятна», говоря высокопарно — разрушить идол. Возвратиться к тому, что хоть отчасти обладает реальностью: вот стены комнаты, вот я. Однако и то и другое — лишь фасад непостижимой тайны.

Стены, скажут мне, материя. А физики объяснят: это — нечто такое, что нельзя представить, а можно лишь описать математически, напомнят про энергии и искривление пространства. Это тайна. Если я проникну в нее достаточно глубоко, то, возможно, достигну абсолютной реальности.

Наконец, что такое «я»? Фасад того, что я называю сознанием. Цвет стен я объяснить еще могу. Другое дело — то, что я зову своими мыслями. У меня не получается одновременно думать и анализировать то, как я думаю: как только начинаю анализировать, мысль исчезает. Но, допустим, мне удастся исследовать, как я думаю. Мысли окажутся лишь тонкой оболочкой, под которой скрыты огромные глубины. Это мы знаем от психологов. Здесь они правы. Ошибаются они в другом, когда недооценивают глубину и многообразие содержания. Помимо темных туч есть и ослепительный свет. Если все чарующие видения и впрямь лишь проявление сексуальной тяги, где тот таинственный художник, который из столь однообразного и серого материала создает яркие и многообразные полотна? Есть и глубины времени, и моего прошлого, уходящие к предкам и эпохам, когда человека еще не было.

И у этих глубин есть дно, и я достиг бы его, если бы проник достаточно глубоко.

Лишь так, разбив идолы, я могу последовать указанию св. Франциска. Любая тайна, любая таинственная тропа, если я пройду по ней до конца, приведет меня туда, где нечто непредставимое выходит из рук Божьих. Индус, глядя на материальный мир, скажет: «Я есть это». Я говорю: «И это, и я растем из одного корня». Слово, от Отца исходящее, создало обоих и сделало одного субъектом, а другое объектом.

А зачем, спросишь ты, все это? Могу говорить только за себя: так я укрепляю молитву в существующей реальности. Всегда, разве только не во сне, происходит эта конфронтация между субъектом и объектом. Я не хочу воображаемой встречи с Богом, не хочу воображать, что я ангел или что Богочеловек вошел в комнату. Мне нужна встреча реальная. Для меня Бог не «там, наверху» и не «там, за пределами». Бог действует здесь как основа моего бытия. Он действует и «там» как основа окружающей меня материи. Он охватывает и объединяет нас в каждодневном чуде конечного сознания.

Оба фасада («я», как я его воспринимаю, и комната) мешали мне, пока я принимал их за окончательную реальность. Как только я понял, что они лишь фасад, поверхность, они стали помогать. Понимаешь? Ложь обманывает, пока в нее веришь. Распознанная ложь — это реальность, реальная ложь, и может быть весьма поучительной. Сон перестает быть обманом, когда мы просыпаемся, но не обращается в ничто. Мы его воспринимаем как реальный сон, и он тоже может быть поучителен. Театральные декорации — не настоящие лес или гостиная, они настоящие декорации, может быть, даже хорошие. (Лучше вообще не спрашивать: «Настоящее ли это?» Все настоящее. Вопрос в том, что именно настоящее: настоящая змея или белая горячка?) Предметы вокруг меня и мое представление обо «мне» обманут, если принять их за чистую монету, если я увижу в них конечный продукт божественной деятельности. Именно так встречаются творение материи и творение ума, и круг замыкается.

Можно это выразить иначе. Я назвал окружающую материю театральной декорацией. Декорация — это не сон и не ничто. Но если ты ткнешь в нее стамеской, ты получишь не куски кирпича или камня, а дыру в холсте, а за ней — темноту и ветер. Так и с материей. Начав изучать ее природу, ты не обнаружишь ничего из того, чем считает ее воображение, а только сплошную математику. Из этой физической реальности, которую и представить невозможно, мои органы чувств отбирают несколько стимулов. Они преобразуют их в ощущения, как бы символически изображают их ощущениями, которые совершенно не похожи на реальность материи. Моя способность к ассоциациям, во многом направляемая практическими потребностями и находящаяся под влиянием воспитания, сплетает узелки, которые я называю «вещами» и обозначаю существительными. Из всего этого я выстраиваю небольшие, но добротные декорации — холмы, луга, дома и все остальное. На фоне этих декораций я играю роль.