Страница 5 из 86
Правда, начал уже пошаливать Антонин{56}, обнаруживались самочинные новаторские деяния нескольких батюшек{57}, но к этому относились довольно спокойно и церковная власть, и большинство "православных": одни - посмеиваясь, другие - поругивая новаторов; третьи, тоже не сочувствуя им, находили, что это - пустяки, на которые не стоит обращать внимания, из-за которых нечего беспокоиться, тем более, что некоторые новинки, как, например, та же "общая исповедь", нравятся иным и привлекают их в храм. Все новшества представлялись явлением, может быть, и не очень желательным, но сравнительно невинным, которое в известный момент, в случае нужды, можно легко пресечь решительным действием высшей церковной власти[6]. Так думало большинство...
Иначе, как видите, смотрел на дело автор "Откликов", презирая грозную опасность в том, что забавляло одних, слегка раздражало других и вызывало снисходительно-презрительное отношение третьих или несколько покровительственное у четвертых.
Из всех новшеств, которыми обогатило нас то время, особенный успех выпал на долю "общей исповеди", "постепенно, но неуклонно" (как справедливо указано в "Откликах") устанавливавшейся в разных приходах и вытеснявшей исповедь частную. Несомненно, что по существу своему это новшество является самым серьезным из всех вошедших в церковный обиход за последние годы, ибо новшество это коснулось таинства, и таинства, к которому чаще всего призывает нас Церковь, таинства, которое заменяет собою для падших христиан (каковы все мы) великое и неповторимое таинство крещения (почему и именуется иногда "вторым крещением"{58}), таинства, подготовляющего нас к достойному принятию величайшего таинства Тела и Крови Христовых.
Автор "Откликов" справедливо поставил это новшество в связь с тем протестантским духом лжесвободы, который проник давно в наше церковное общество и всесторонне растлил его. "Отклики" верно отмечают протестантизацию "культа, идей и духа" некогда святой, православной Руси.
Я знаю, что некоторые из вас, друзья мои, были свидетелями (благодарение Богу - не участниками) "общей исповеди" и имели случаи беседовать с лицами, участвовавшими в ней. Поэтому вы сами можете судить о достоинстве этого новшества и оценить правильность тех выводов, которые сделаны автором "Откликов" из анализа "общей исповеди". Последовавшие в нашей церкви события, которые у нас теперь перед глазами{59}, оправдали опасения автора и придали заключительным строкам его "Откликов" характер печального пророчества.
К сожалению, "дух времени", чтобы не сказать - дух тьмы и отец лжи, стоящий за "духом времени", продолжает слепить очи "православных" (пастырей больше, чем пасомых), и, несомненно, "общая исповедь" будет процветать в духовном болоте современной церковной жизни и, подобно болотным огням, завлекать в гибельную трясину бедные людские души.
В оправдание своего новаторства, своей лени и своего нежелания или неумения православно "окормлять" к пристанищу вечной жизни своих духовных чад, протестантствующие иереи-модники[7] и иереи-наемники, не вникающие в существо таинства, не опознавшие собственным опытом всей его силы, а потому не разумеющие величия, глубины и условий действенности его, будут, конечно, приводить избитые аргументы в пользу "общей исповеди", как облегчающей им труд пасения словесных овец, в свою очередь, чрезвычайно облегчаемых в труде покаяния этой лжеисповедью{60}.
Ссылались и будут ссылаться на первые века христианства, когда будто бы практиковалась "общая исповедь", между тем как тогда имела место совершенно обратная практика: один каялся перед многими, перед целой христианской общиной.
Ссылались и будут ссылаться на пример о.Иоанна Кронштадтского, забывая или не понимая: 1) что хотя о.Иоанн и великий иерей Божий, но не отец Церкви{61}; 2) что если бы и был признан таковым, единичный опыт его пастырской практики (как и личного подвига) не может быть правилом для всех, ибо только "consensus patrum"{62} имеет силу нравственно обязательную для христиан; 3) что "quod licet Jovi non licet bovi"{63}. Это особенно следовало бы помнить "последователям" о.Иоанна, которые так ревностно следуют ему в том, что их без нужды облегчает, и не обнаруживают той же ревности в следовании великому пастырю в трудном духовном подвиге, который он нес в течение всей своей многолетней жизни и который давал ему то, что оправдывало и его практику исповеди. В самом деле, не говоря о том, что к о.Иоанну стекались многотысячные толпы народа со всей России, исповедать которых по установленному для всех чину он не имел физической возможности, следует знать и помнить две вещи:
I. Исповедь у о.Иоанна совершенно чужда была той холодности или мелодраматичности (последняя особенно прельщает не умеющих разбираться в своих духовных переживаниях), которые характерны для "общих исповедей", практикуемых заурядными батюшками, - она была глубоко драматична, иногда с оттенком трагизма, когда люди во всеуслышание, выявляя себя перед всеми (что напоминает, действительно, первохристианскую исповедь), каялись в страшных преступлениях, выкрикивая с отчаянием и вместе с надеждой грехи, может быть, многие годы лежавшие тяжелым бременем на их душах, которые пробуждены были к новой жизни огненным, благодатным словом избранника Божия о.Иоанна.
II. О.Иоанн имел и часто обнаруживал великий и редкий дар прозорливости, который давал ему возможность и, может быть, властно побуждал дерзновенно отводить от Чаши недостойно приступавших к ней после "общей исповеди".
Пусть обо всем этом подумают жалкие, неудачные подражатели славного пастыря земли Русской!
Наконец, пусть они знают и то, что, несмотря на все высказанное об о.Иоанне, последний нередко скорбел по поводу "общей исповеди", прибегать к которой он видел себя вынужденным в силу исключительности своего положения, скорбел, ибо и у него нередко бывали случаи, вопиявшие против такой исповеднической практики...
Ссылались и будут ссылаться на весьма неудовлетворительную практику у нас частной исповеди, обращающейся часто в пустую формальность, вследствие хотя бы скопления огромного количества "исповедников" в некоторые недели Великого поста. Но что же из этого следует? Уж, конечно, не то, что плохо обставленный фельдшерский пункт надо уничтожить и заменить его хатой ворожеи. Не надлежит ли, напротив, употребить все меры к тому, чтобы фельдшерский пункт преобразовать в хорошо оборудованную больницу с понимающим и любящим свое дело врачом и соответствующим персоналом служащих, с настоящими лекарствами (а не суррогатами) и с ежедневным, а не с еженедельным приемом больных?
Ссылаются на возрастающую любовь мирян к "общей исповеди" и на их благодарные чувства к иереям-устроителям оной... Что сказать на это? Сказать можно много, очень много, но на сей раз отвечу лишь словом Апостольским: "...будет время, когда здравого учения принимать не будут, но по своим прихотям будут избирать себе учителей, которые льстили бы слуху; и от истины отвратят слух и обратятся к басням" (2 Тим.4:3-4).
И, воистину, "общая исповедь", принимаемая за таинство, есть басня, о чем сказано будет ниже.
Говорят: "если люди так стремятся на "общую исповедь", значит - они хотят исповедаться". Я делаю обратное заключение: "если люди так стремятся на общую исповедь, значит - они не хотят исповедаться" (если, конечно, под исповедью разуметь то, что всегда разумелось в Церкви под этим словом и что совершенно понятно для всякого сколько-нибудь серьезно проходящего духовную жизнь).
Далее: иереям дана власть вязать и решить (собственно, она дана только епископам, а иереи пользуются ею "по необходимости и с разрешения епископа" - блаж. Симеон, архиеп. Солунский{64}). Эта власть сказывается, главным образом, при совершении таинства исповеди. Спрашивается: как при "общей исповеди" иерей будет вязать? А если "общая исповедь" лишает его власти вязать (а она неизбежно лишает, если иерей не имеет дара прозорливости, подобно о.Иоанну), то неизбежно он теряет власть и решить, и тут мы подходим к тому пункту нашей беседы, который высказан кратко, но совершенно ясно во втором документе, лежащем предо мною. Пункт этот гласит, что "общая исповедь" не есть таинство и разрешения грехов участникам оной не дает.