Страница 3 из 19
В 618 году патриарх Сергий перенес нетленное тело ее в столицу, в женский монастырь, основанный Олимпиадой в годы святительства Златоуста. Память диакониссы Олимпиады Церковь празднует 25 июля.
Письмо второе
Хотя и того письма, которое недавно пришло к твоей благопристойности, достаточно было, чтобы успокоить горесть твоей скорби, но так как властная сила уныния весьма изнурила тебя, то я счел необходимым к первому письму присоединить и второе, чтоб ты могла воспользоваться изобильным утешением и чтоб твое здоровье на будущее время не подвергалось опасности.
Итак, сюда! Я хочу рассеять пепел твоего уныния, прибегнув к другим средствам. Хотя я и думаю, что уныние из гнойной раны и опухоли превратилось в пепел, однако даже и при таких обстоятельствах не следует пренебрегать заботой о твоем здоровье, потому что и пепел, если тщательно не сдувать его, наносит вред самому лучшему из членов, мутя прозрачность глаза и расстраивая все зрение беспечного человека. Итак, чтобы не случилось того же и здесь, уничтожим старательно и остаток зла.
Но и ты восстань и протяни нам руку, потому что как обычно случается с телами больных, - уничтожается (всякая) польза для здоровья, если врачи будут исполнять свой долг, а те не станут выполнять требуемого от них, - так обыкновенно бывает и с душой. Чтобы этого не случилось, старайся же и ты с подобающей тебе рассудительностью содействовать нам со своей стороны, чтобы таким образом польза происходила с обеих сторон.
Но, может быть, ты скажешь: я желаю, но не могу, потому что не в состоянии удалить от себя густое и мрачное облако уныния, даже и при упорной настойчивости. Это только отговорка и предлог. Я знаю благородство твоего ума, знаю крепость твоей богобоязненной души, знаю обилие рассудительности, силу любомудрия, знаю, что тебе достаточно только приказать свирепеющему морю уныния, чтобы все сделалось спокойным. А чтоб это стало для тебя более легким, окажем и мы, со своей стороны, содействие.
Как же именно будешь ты в состоянии легко сделать это? С одной стороны, обдумывая все заключающееся в первом письме (потому что многое в нем сказано нами ввиду этого предмета), с другой - делая вместе с тем и то, что я теперь приказываю.
В самом деле, если и в тех делах, в которых мы сами погрешаем и в которых должны дать отчет, излишняя скорбь не необходима и не безопасна, а, напротив, даже очень пагубна и вредна, то еще более излишнее и напрасное и, сверх того, сатанинское и пагубное для души дело - малодушествовать и сокрушаться о погрешностях других.
2. И чтобы знать тебе, что излишняя скорбь действительно дело сатаны, я расскажу тебе древнюю историю.
Один коринфский муж (1 Кор. 5), причастившийся святых вод и очищенный чрез Таинство крещения, получивший участие в страшной Трапезе и сделавшийся участником всех вообще наших Таинств (а многие говорят, что он занимал даже место учителя), после этого священного введения в общение Таинств, после того как был допущен ко всем неизреченным благам и занимал в Церкви первые ступени, согрешил тягчайшим грехом. Посмотрев нечестивыми глазами на жену своего отца, он не остановился на этой бесчестной похоти, но привел свое необузданное желание даже и в действие; и то, на что он отважился, было не только блуд, но и прелюбодеяние, а лучше сказать, дело гораздо более тяжкое, чем и прелюбодеяние. Поэтому и блаженный Павел, услышав (о преступлении) и будучи не в силах дать свойственное греху и надлежащее имя, иначе показал тяжесть этого беззакония, говоря так: отнюд слышится в вас блужение, и таково блужение, яковоже ни во языцех не именуется (1 Кор. 5, 1). Не сказал: и не терпимо, но: и не именуется, желая показать крайнюю степень этого беззакония. Он предает его диаволу, отлучает от всей Церкви и не дозволяет, чтобы он с кем-либо участвовал в общей трапезе. С таковым, говорит он, не следует и есть вместе (ст. 11).
Наконец, проникается духом (ревности), требуя для грешника высшей меры наказания, воспользовавшись для этого в качестве палача сатаною, чтобы через этого последнего изнурить плоть преступника.
И, однако, тот самый Павел, который отсек грешника от Церкви, не позволил ему даже участвовать с кем-нибудь в общей трапезе, повелел всем плакать за него: и вы разгордесте, говорит, и не паче плакасте, да измется от среды вас содеявый дело сие (ст. 2), - отовсюду изгонял его, как какую-нибудь заразу, закрыл для него доступ во всякий дом, предал сатане, требовал для него столь великого наказания, - этот самый Павел, когда увидел, что он поражен скорбью и раскаялся в своем грехе, и что самими делами свидетельствует об отречении (от греха), и сам так опять изменился, что тем, кому предписал вышесказанное, дал затем противоположное приказание. В самом деле, сказавши: отсеките, отвергните, плачьте, и да возьмет его диавол, - что говорит он теперь? Утвердите к нему любовь, да не како многою скорбию пожерт будет таковый, и да необидимы будем от сатаны: не неразумеваем бо умышлений его (ст. 7, 8, 11). Видишь, как неумеренная скорбь является сатанинским делом и произведением его коварства; видишь, как и спасительное лекарство он делает вредоносным вследствие неумеренности? И действительно, оно становится вредоносным и предает ему (сатане) человека, когда он впадает в неумеренность. Вот почему Павел и говорил: да необидимы будем от сатаны.
Смысл его слов таков: овца покрылась множеством струпьев, была отчуждена от стада, отлучена от Церкви, но поправилась от болезни и сделалась овцой, какой была прежде (такова сила покаяния)
Поэтому-то апостол и присоединил: не неразумеваем бо умышлений его, так как диавол имеет обыкновение вовлекать неосторожных в обман, даже и при посредстве того, что часто приносит пользу, если это полезное получает не должное применение.
3. Если же Павел не дозволяет предаваться излишней печали даже и ввиду допущенного греха, - и притом греха столь тяжкого, - но спешит, торопится, делает все и заботится, чтобы уничтожить бремя уныния, называя неумеренность сатанинской, говоря, что она выгодна для диавола и есть дело его злости и бесчестных его намерений, - то как же не признак крайнего безумия и сумасшествия убиваться и скорбеть из-за того, в чем согрешили другие и за что другие же должны дать отчет, убиваться и скорбеть до такой степени, чтобы привлекать в свою душу неизреченный мрак, беспокойство, смущение, тревогу и невыразимую бурю?
Если же ты опять скажешь мне то же самое, что хотя и желаю, но не имею силы, то и я опять скажу тебе то же самое, что это - только предлог и отговорка, потому что я знаю силу твоей любомудрой души. А чтобы и иным способом сделать для тебя более легкими и сопротивление этому неуместному и пагубному унынию, и победу над ним, для этого опять исполняй, что я приказываю.
И силы небесныя, говорится, подвигнутся (Мф. 24, 29), потому что, хотя они и ничего не сознают за собой и не должны давать отчета, но, созерцая судимыми весь род человеческий и бесчисленные народы, предстоят там не без страха. Столь велик тогда будет страх.
Итак, помышляй об этом и о тех обличениях, спастись от которых не будет никакой возможности. Тот Судья не нуждается ни в обвинителях, ни в свидетелях, ни в доказательствах, ни в уликах, но все, как оно было сделано, объявляет публично и перед глазами согрешивших. Тогда не будет никого, кто явился бы и спас бы от наказания, (не помогут) ни отец, ни сын, ни дочь, ни мать, ни другой какой-либо родственник, ни сосед, ни друг, ни защитник, ни деньги, ни обилие богатства, ни величие власти; все это удалено, как пыль от ног, и один только подсудимый ожидает за свои дела или оправдательного или обвинительного приговора. Тогда никто не судится за то, в чем согрешил другой, и лишь за то, в чем погрешил каждый сам.
Итак, соединивши все это, приумножив страх и противопоставив его сатанинской и душевредной печали, стань таким образом против нее в боевом строю, в котором и показавшись только, ты будешь в состоянии рассеять и уничтожить ее - легче, чем паутину. В самом деле, печаль эта, кроме того, что суетна и бесполезна, еще и очень гибельна и вредна: а этот страх и необходим, и выгоден, и полезен, и соединен с большой прибылью.
Но я, впрочем, незаметно увлекся полетом слова и предложил неподходящее к тебе увещание. Ведь это для меня и для тех, которые, подобно мне, погружены во множество грехов, необходима эта речь, потому что она устрашает и возбуждает, а тебя, цветущую таким множеством добродетелей и коснувшуюся уже самого свода небес, она вовсе не может поражать страхом. Поэтому, беседуя с тобой, я обращусь к песни другого рода и стану ударять по другой струне, потому что этот страх не может поразить тебя, а если и поражает, то только в такой разве степени, в какой - и Ангелов.