Письма диакониссе Олимпиаде

Страница 1 из 19

Письмо первое

Госпоже моей достопочтеннейшей и боголюбезнейшей диакониссе Олимпиаде[1], епископ Иоанн, о Господе радоваться.

Хочу излечить рану твоего уныния и рассеять мысли, собирающие это облако скорби. Что, в самом деле, смущает твой дух, почему ты печалишься и скорбишь? Потому что сурова и мрачна эта буря, которой подверглись Церкви? Потому что все превратила она в безлунную ночь и день ото дня все более усиливается, причиняя тяжкие кораблекрушения? Потому что растет гибель вселенной? Знаю это и я, да и никто не будет прекословить этому.

Если желаешь, я изображу даже тебе и картину того, что теперь происходит, чтобы сделать для тебя более ясными настоящие печальные события.

Но до коих пор, впрочем, гнаться нам за недостижимым? Какое бы подобие ни нашел я для настоящих бедствий, слово слабеет перед ними и умолкает.

Впрочем, хотя я и вижу все это, я все-таки не отчаиваюсь в надежде на лучшие обстоятельства, памятуя о Том Кормчем всего этого, Который не искусством одерживает верх над бурей, но одним мановением прекращает волнение моря. Если же Он делает это не с самого начала и не тотчас, то потому, что таков у Него обычай: не прекращает опасностей вначале, а тогда уже, когда они усилятся и дойдут до последних пределов и когда большинство потеряет уже всякую надежду, - тогда-то Он, наконец, совершает чудесное и неожиданное, проявляя и собственное Свое могущество и приучая к терпению подвергающихся опасностям.

Итак, не падай духом.

Ведь одно только, Олимпиада, страшно, одно искушение, именно - только грех; и я не перестаю до сих пор напоминать тебе это слово; все же остальное - басня, укажешь ли ты на козни, или на ненависть, или на коварство, на ложные допросы, или бранные речи и обвинения, на лишение имущества, или изгнания, или заостренные мечи, или морскую бездну, или на войну всей вселенной. Каково бы все это ни было, оно и временно, и скоропреходяще, и имеет место в отношении к смертному телу, и нисколько не вредит трезвой душе.

Поэтому и блаженный Павел, желая показать ничтожество радостей и печалей, приключающихся в настоящей жизни, разъяснил все одним изречением: видимая бо временна (2 Кор. 4, 18).

Итак, зачем тебе бояться временного, протекающего, подобно речным потокам? - потому что таково настоящее, все равно - будет ли оно радостно или печально.

Другой же пророк все человеческое счастье сравнил не с травой даже, а с другим, более ничтожным веществом, назвавши все вместе цветом травы, и счел (этим цветом) не часть только счастья, например только богатство, или только роскошь, или обладание властью, или почести, - но все, что у людей считается славным, обняв одним именем "славы", уподобил затем траве, сказав: всяка слава человека, яко цвет травный (Ис. 40, 6).

Однако ужасно и тяжело, скажешь, несчастье. Но смотри, как и оно, в свою очередь, приравнивается пророком к другому образу, и относись с презрением и к нему. Именно, уподобляя бранные речи, оскорбления, укоризны, насмешки со стороны врагов и злые замыслы изветшавшей одежде и изъеденной молью шерсти, пророк говорил: не бойтеся укорения человека и похулению их не покаряйтеся, потому что состарятся, как риза, и будут изъедены, как шерсть молью (Ис. 50, 78).

Итак, пусть не смущает тебя ничто из того, что происходит. Перестань звать на помощь то того, то другого и гнаться за тенями (а такова человеческая помощь), но призывай непрестанно Иисуса, Которому ты служишь, чтобы Он только благоизволил, - и все бедствия прекратятся в один миг.

Если же ты призывала, а бедствие не устранено, то таков у Бога обычай: не сначала (я повторяю то, что сказал выше) удалять бедствия, но когда они достигнут наибольшей высоты, когда усилятся, когда враждующие изольют почти всю свою злость, тогда, наконец, все сразу изменять в состояние тишины и производить неожиданные перемены. Он может произвести не только те блага, каких мы ожидаем и надеемся (получить), но и гораздо большие и бесконечно ценнейшие. Поэтому и Павел говорил: могущему же паче вся творити по преизбыточествию, ихже просим или разумеем (Еф. 3, 20).

Разве Он не мог, в самом деле, сначала же не допустить трем отрокам подвергнуться искушению (Дан. 3)? Мог, но не пожелал, чтобы доставить им через это большую выгоду.

Именно - огонь связывался, а узники разрешались; печь сделалась храмом молитвы, источником и росой и стала почетнее царских дворцов, и над огнем, этой всепожирающей силой, которая преодолевает и железо, и камни и побеждает всякое вещество, одержала верх природа волос. И здесь стоял согласный хор святых, призывавших всю тварь, и небесную и земную, к дивному песнопению: они пели, воссылая благодарственные гимны за то, что были связаны, за то, что - насколько это зависело от врагов - были сжигаемы, за то, что были изгнаны из отечества, за то, что стали пленниками, за то, что были лишены свободы, за то, что сделались не имеющими городов, бесприютными, за то, что жили в чужой и иноплеменной земле: таково свойство благодарной души.

И вот, когда и злодеяния врагов были кончены (что еще могли бы они предпринять после смерти?), и добродетель борцов проявилась во всей своей полноте, когда сплетен был для них венец, собраны были награды и ничего уже не осталось больше для их прославления, тогда-то именно бедствия устраняются, и тот, кто возжег печь и предал отроков столь великой муке, начинает дивно прославлять этих святых борцов и делается вестником необычайного чуда Божия, посылает во все стороны вселенной письма, полные благохваления, повествуя в них о случившемся, и делается таким образом достоверным вестником чудес Дивнотворца Бога, потому что если он сам (прежде) был врагом и неприятелем, то писанное им не возбуждало уже к себе подозрения и у врагов.

Господь ведь у нас не сообразуется с затруднительностью обстоятельств, даже если все впадает в состояние крайней гибели, так как Ему возможно поднять упавших, вывести на дорогу заблудших, исправить подпавших соблазну, исполненных бесчисленных грехов освободить от них и сделать праведными, оживотворить лишенных жизни, восстановить еще с большим блеском то, что разрушено до основания и обветшало.

В самом деле, если Он делает, что рождается то, чего не было, и дарует бытие тому, что нигде вовсе не проявлялось, то гораздо скорее Он исправит существующее уже и происшедшее.

Но, скажешь, много погибающих, много соблазняющихся. Много и подобного часто уже случалось; но впоследствии все, однако, получало соответствующее исправление, исключая тех, кто упорно пребывал в неисцелимой болезни и после перемены обстоятельств. Зачем ты смущаешься и грустишь, если тот изгнан, а тот, напротив, возвращен? Христа распинали и требовали освобождения разбойника Вараввы, - развращенный народ кричал, что лучше должен быть спасен человекоубийца, чем Спаситель и Благодетель. Скольких людей, ты думаешь, это тогда соблазнило? Скольких это тогда погубило? Но лучше следует повести речь с более ранних событий. Этот Распятый не тотчас ли по Своему рождению сделался переселенцем и беглецом, и со всем Своим домом, находясь еще в колыбели, переселялся в чужую землю, отводимый в страну иноплеменников, отделенную (от Его родины) столь большим пространством пути? И вот по этой причине явились потоки крови, беззаконные убийства и заклание; все только что явившееся на свет поколение убивалось, как бы в бою на войне; дети, отрываемые от сосцов, предавались закланию, и когда еще было молоко в гортани, вонзался меч через горло и шею. Что тяжелее этого печального события?

И это делал искавший убить Христа; и долготерпеливый Бог терпел, когда дерзко измышлялось такое ужасное злодеяние, когда лилось столько крови, - терпел, хотя мог бы воспрепятствовать, показывая столь великое долготерпение из-за тайных и мудрых Своих планов.

Когда затем (Христос) возвратился из страны иноплеменников и вырос, против Него начала возбуждаться вражда отовсюду. Сначала недоброжелательствовали и завидовали ученики Иоанна, хотя сам Иоанн относился с почтением к делу Его, и говорили, что Иже бе с тобою об он пол Иордана, се Сей крещает, и вси грядут к Нему (Ин. 3, 26); это были слова людей, находившихся в состоянии раздражения, одержимых завистью и изнуряемых этой болезнью. Потому-то один из учеников, сказавших эти слова, даже спорил с некоторым иудеем и состязался об очищении, крещение сравнивая с крещением: крещение Иоанново - с крещением учеников Христа. Быстъ, говорится, стязание от ученик Иоанновых со иудеи о очищении (Ин. 3, 25). Когда опять Христос начал творить знамения, сколько было злословия? Одни называли Его самарянином и беснующимся, говоря, что самарянин еси Ты, и беса имаши (Ин. 8, 48), другие - обманщиком, говоря: несть Сей от Бога, но льстит народы (Ин. 7, 12), иные - волшебником, говоря, что о князе бесовстем Веельзевуле изгонит бесы (Мф. 9, 34), и это повторяли постоянно; называли врагом Богу и любящим есть и служить чреву, любящим пить вино и другом людей порочных и развращенных: прииде, говорится, Сын Человеческий ядый и пия, и говорят: вот сей человек ядца и винопийца, друг мытарем и грешником (Лк. 7, 34).