Страница 7 из 34
На долю еретиков оставалось одно отрицание. Именно как сплошное отрицание, зачастую беспочвенное, представляется все учение жидовствующих. Вот как его формулирует преп. Иосиф: "Божественное Христово предвечное рождество, еже от Отца, ложно нарекоша, и вочеловечение Его, еже нашего ради спасения, поругашася глаголюще, яко Бог Отец Вседержитель не имать Сына, ни Св. Духа, единосущны и сопрестольны Себе, и яко несть Святыя Троицы, а еже книги глаголют, яко Бог Отец Вседержитель имать Слово и Дух, то есть слово произносно, и Дух на воздусе разливается. А его же Писания нарекут Христа Сына Божия, тот еще не родился есть, егда же родится, тогда наречется Сын Божий не по существу, а по благодати, якоже Моисей и Давид и прочий пророцы, а Его же глаголют христиане Христа Бога, тот прост человек есть, а не Бог, и распят бысть от иудей и истле во гробе, сего ради, рече, подобает ныне закон Моисеев держать. Еще же глаголюще и се, еда не можаше Бог спасти Адама от ада и сущих с ним, и егда не имаше небесныя силы и пророки и праведники, еже послати исполнити хотение свое: но сам сниде, яко нестяжатель и ищит, и вочеловечився и пострада и сам перехитри диавола, не подобает убо Богу тако творити" (34).
На почве столь странного учения и монашеский образ жизни они отрицали, обвиняя иноков в самочинном образе жизни, чуждом библейским мужам, и лишая монашество его красоты и славы Божественного установления. Несмотря на столь отрицательное отношение к божественным догматам, они занимали иерархические посты, очевидно, в видах осквернения православных. Держащиеся этой ереси священники явно глумились над святыней Христова учения: "Пиюще и объедающеся, и в святый великий и во вся святыя посты и в среду и в пяток мясо ядуще и блудом сквернящеся, и в божественныя церкви входяще и святую литургию совершающе" (36). Митрополит Зосима был не только кощунник, но, кажется, не признавал даже догматики новгородских еретиков. Подобно им он хулил Христа Бога и Пресвятую Богородицу, осквернялся плотскими грехами и кощунством, но помимо этого прибавлял: "А что то царство небесное, а что то второе пришествие, а что то воскресение мертвых? Ничего того несть, умер человек, по то и ста" (44). Половая распущенность, составляющая сущность их жизни и только прикрываемая лжебиблейским учением, достигла крайних пределов явления патологического. Не говоря уже о смешениях противоестественных, они с каким-то непонятным здоровому человеку наслаждением оскверняли целомудренных совершенно особым способом: "Привожаху блудницы в своя храмины, - пишет св.
Иосиф о Новгородском архимандрите Кассьяне и его единомышленниках, и - скверняхуся с ними блудом и мыяхуся с ними в лохане и скверную сию воду взимаху и вливаху сию в вино и мед и посылаху то вино и мед святителям и священникам, и к болярам и к гостем и ко всем православным христианам" (520). Преп. Иосиф нисколько не преувеличивает, утверждая, что подобного ничего и "пси не вкушают". Едва ли такие явления можно и сколько-нибудь сносно обосновать на писаниях, принимаемых иудеями, и жидовствующие, как справедливо полагает преп. Иосиф, только для вида ссылались на Божественные Писания. Такое возмутительное и глубоко позорное учение, если только можно назвать его учением, вызвало появление первой богословской системы в России. Если свв. отцы прежде всего осуждали еретиков за мятежное раздрание церковного единства, то еретики русские вооружили против себя св. Иосифа главным образом своим неслыханным кощунством и отвратительным развратом. Преп. Иосиф, правда, перешел границы литературной полемики и требовал правительственных репрессий. Но ведь нужно заметить, что ересь жидовствующих по своей сущности принадлежит к числу преступлений, наказуемых самыми гуманными законодательствами, а апелляции к верховной власти светской вполне понятны при церковном характере самого государства.
Ересеучение Феодосия Косого нашло ревностного обличителя в лице блаженного инока Отенского Зиновия. Так как ересь Косого вызвала меньшее движение по сравнению с возмущением жидовствующих, то и обличение ее велось в более сдержанном тоне. Содержание ереси в общем сильно напоминает бредни жидовствующих; такая же смесь разнообразных понятий, соединенных силой круглого невежества и разврата. Блаженному Зиновию также пришлось изложить всю сущность Христова учения, помимо этого рассуждать о несамобытности мира, о значении различных мест святоотеческих творений, о клятве седьмого Вселенского Собора и о многих других вопросах, о которых только и можно говорить в виду существующего лжеучения, ибо для православных чад Церкви они или не представляют ни малейшего сомнения (как несамобытность мира), или относятся к области церковной дисциплины (как вопрос о седьмом Соборе, решать который далеко не представляет предмет первой необходимости, так как это дело всей Церкви).
Да и существенные догматы, преданные нам Вселенской Церковью, рассматриваются по возможности применительно к пониманию русского общества этой эпохи. В последнем отношении система блаж. Зиновия отличается от творения св. Иосифа; образованнейший и умнейший человек своего века, св. Иосиф перенес на русскую почву всю глубину и силу святоотеческого восточного богословия; несмотря на вполне местное и даже временное назначение его труда, как обличения ереси жидовствующих, он, как талант первоклассный, сумел при изложении догматов как бы забыть всякую условность и дал Церкви Русской творение единственное по блеску и силе.
Если обратимся к третьему богослову рассматриваемой нами эпохи, к учителю блаж. Зиновия, то увидим, помимо нескольких созерцательно-учительных слов, что все его творения написаны по поводу различных вопросов, весьма важных для Русской Церкви в ту эпоху. Вселенская Церковь дала нам в лице приснопамятного инока Максима великого борца против Запада, неизменно стремящегося заразить нас своим нечестием, и против собственных суеверий, проистекавших (и проистекающих, добавим) от обособленного в церковном смысле существования, от постоянной склонности довольствоваться одной формой и от начатков пустой и тупой национальной гордости. Творений число догматического характера у блаж. Максима не много; как таковые, можно только указать на "Исповедание православной веры", вызванное невежественной подозрительностью русского церковного правительства, и на "Слово на Рождество Иисуса". В остальных ему приходится утверждать различные догматы вселенского благочестия или против русских ересей (жидовствующих), или по поводу соблазнительного для христиан агарянского нечестия, или против прелестей латинских увещаний к мнимому единению, или против склонности русских к различным суевериям. Обличая жидов и последователей Магомета, блаж.
Максим осуждает Запад за искажения символа, за противное Церквам Востока употребление на евхаристии опресноков, что кажется ему возрождением суесловного учения Аполлинария Лаодикийского, и в особенности за пристрастие к рационализму, в противоположность которому Ватопедский инок утверждает начало духовных созерцаний, внутреннюю жизнь и духовные подвиги. Против русского суеверия, склонного к определению и изменению своей судьбы путем волхвований и гаданий, Максим Грек потщился представить истинный взгляд на жизнь человека, зависящего от действия свободной воли и Божественного Промысла. Помимо этого блаж. Максим писал по вопросам экзегетическим, аскетическим и каноническим. История свидетельствует, что ни один из русских богословов XVI века не имел столь сильного влияния на общество, как блаж. Максим; правда, после него не осталось богословской системы, но он оказал Церкви Русской услугу, теперь, кажется, совершенно забытую. Он едва ли не первый отметил особенность еретических творений латинян и предостерег от них русское богословие. Уже одно это обстоятельство заставляет причислить его к столпам нашего богословия. Тайна же его сильного влияния заключается в его обаятельной личности, повсюду проглядывающей в творениях даже самого отвлеченного свойства...
Здесь мы опять наталкиваемся на то же явление: не система, как внешнее расположение частей, иногда случайное, иногда вызванное какими-нибудь условными обстоятельствами, но внутренняя сила, дух чистого созерцания, чувство, исполненное огненной ревности о Церкви, горячей любви к людям и сожаления к падшим - вот что составляет особенность святоотеческого богословия, его вечную неизменную красоту и несокрушимую силу.