Страница 21 из 106
Остановим здесь на минуту внимание читателя, чтобы пояснить очень интересную параллель, связанную с Дельфийским оракулом. Оракул — особо почитаемый объект, где СПМ, которых в древней Греции и других странах почитали “богами”, осуществляли контакт с людьми, специально выбранными для этого служения. Двусторонний контакт происходил обычно через вопросы, которые задавали жрецы от лица просителей, и ответы, передаваемые “богом” через медиума-посредника. Самым почитаемым в Греции считался оракул Аполлона в Дельфах. Здесь, на склоне горы Парнас, над расселиной в скале, в которой, по преданию, обитал некий дух-прорицатель, был построен величественный храм Аполлона, где совершались предсказания. Для служения этому священному для древних греков оракулу и обитающему в нем духу посвящались девственницы, называемые пифиями. Во время медиумического транса, т. е. контакта, пифия совершенно менялась: “в ее тело входил некий дух. Она корчилась, срывала с себя одежду и выкрикивала неразличимые звуки. Через некоторое время такое состояние проходило. На нее нисходило спокойствие, и ее поведение становилось величественным. Тело ее деревенело, глаза фиксировались на одной точке, и она произносила пророческие слова. Предсказания обычно преподносились в форме гекзаметрических стихов, но слова были часто двусмысленными и иногда непостижимыми” (Мэнли П. Холл, СПб., 1994, с. 208–210).
Из всего сказанного выше со всей очевидностью вытекает следующее: тот, кто телепатически транслировал стихи в сознание московской школьницы, прекрасно знал, в отличие от нее, не только назначение Дельфийского оракула, посвященного Аполлону — богу искусств, но и намекал на параллелизм в служении пифий (одержимых девственниц, вещавших стихами) и московской девочки, служащей механизмом для самовыражения СПМ.
Налицо была явная одержимость злым духом, который и диктовал своей жертве строки, вызывающие бурный восторг родных. Как православный человек, понимая, какой трагедией может закончиться подобное “творчество”, я посоветовала отцу отвести девочку в храм, чтобы она смогла исповедаться и причаститься. К счастью, ее родные прислушались к этому совету. Позже я узнала, что после причастия сознание девочки очистилось, и в нем перестали появляться чужие и совершенно чуждые ей по духу стихи. Бесовское “творчество” отошло от ребенка, разрушенное Божественной благодатью.
Таких детей за семь лет прошло перед моими глазами немало. Теперь все они выросли. Но самое страшное заключается в том, что с каждым годом их становится все больше…
На одном из вечеров авангардной поэзии собралась очень талантливая молодежь 17–19 лет. Зал был набит до отказа. Знакомая уже одержимость сквозила и в жестах, и в стихах молодых поэтов, проповедующих дикое, агрессивное язычество. Меня поразил злобный блеск их глаз, когда они исступленно восклицали: “Назад, к Сварогу!” Слышались хулы и проклятья в адрес Христа, призывы к созданию “форпоста языческих империй”, как это и прозвучало в одном из стихотворений:
Мы слышим, как в ночи
воинственных мистерий
Богов воскресших нас скликает Рог
Создать форпост языческих империй.
Беснование со сцены изливалось на толпу, которая с ревом восторга воспринимала эти адские вирши. Атмосфера в зале как бы сгустилась, наэлектризовалась злобной энергией. Находящимся здесь православным людям стало трудно молиться, они не могли даже прочесть до конца молитву Животворящему Кресту — что-то их все время сбивало…
Как это ни печально, но среди творческой молодежи становится все больше явно одержимых людей, исповедующих “эстетику” распада, смерти, половых извращений и прочих мерзостей. “Череп луны”, “гнойный распад”, “лунный труп” — это не просто поэтические образы, — это сатанинское кредо в творчестве.
Снова оскалился череп луны,
Гнойный распад замерцал на паркете.
Снятся, наверно, вам странные сны
В ночь полнолуния, лунные дети.
. . . . . . .
Видно, так надо. Обречены
Вы на пленение лунного света.
Что ж, поклоняйтесь, дети луны,
Лунному трупу распятого Сета.
* * *
Я родился под северным Солнцем
На земле, где героев сверхраса.
Вы богов узнаете питомца
И жреца одноглазого Аса?
Создаются поэтические объединения с характерными названиями вроде “Необитаемое время”. Иллюстрации к их изданиям тоже характерны, например, четырехглазый профиль женщины, изо рта у которой торчит обоюдоострый меч со свастикой… Бред? Да. Но не простой, а демонический, воплотившийся в “виртуальную поэзию” ада.
Участились случаи одержимости женщин “бальзаковского” возраста неким духом, который вводит их в поэтический экстаз, погружая в стихию меняющихся и скользящих образов и мыслей. В их буйном потоке одержимые дикими поэтическими фантазиями несчастные дамы воображают себя то нимфами, то ведьмами, то валькириями, а иные — вампиршами. С такими “поэтами” о чем-либо говорить совершенно невозможно, убедить их ни в чем нельзя. И все-таки однажды мне удалось уговорить одну из этих женщин сходить в храм, исповедаться и причаститься. Дама после этого буквально возненавидела меня:
— К какому Богу вы меня послали?! Он меня творчески кастрировал после причастия!
Еще более опасен творческий бред на псевдоправославные темы, в котором одержимые поэты, совсем еще далекие от христианской жизни по заповедям, запросто беседуют с “ангелами”, а то и с “Матерью Божией”, которые им якобы являются и наяву, и в видениях. Находясь в состоянии глубочайшего прельщения злыми духами, такие, с позволения сказать, православные люди, совершают духовную подмену, выдавая ложные, демонические явления за благодатные Божественные откровения, которых они недостойны”.
Среди поэтов не так много людей, которые, подобно Нине Карташевой, могли бы правильно понять суть творческого процесса, протекающего в сознании человека, не защищенного благодатью Святого Духа, а потому открытого влиянию СПМ. Именно поэтому мы с удовольствием представляем вниманию читателей пока еще не опубликованное стихотворение московского барда Владимира Бережкова. В нем поэтический образ поэта-контактера ассоциируется с образом языческого шамана, который, войдя в транс (состояние контакта), с упоением колотит в свой бубен.
Вдохновение
Герой — в театре вскрывает вены,
Стилист — искусно плетет роман…
Чей голос слышится нам со сцены
И кто диктует в тетрадь обман?
Он — умирает с кровавой пеной,
Она — внимает четвертым снам…
Но очень редко ангел Белый,
А не лукавый — слетает к нам.
Я вижу тьму в промежутках букв,
Я слышу ритм — удары хвоста!
Счастливый автор колотит в бубен,
Перо цепляет узор листа…
О, вдох—новенье души и тела!
Мы знаем сами, чей выдох там:
Ведь очень редко ангел Белый,
А не лукавый — слетает к нам.
“Кто-то в тебя вселяется…”
Следует отметить, что существа параллельного мира для своей работы чаще подбирают тех людей, которые обладают такими же творческими способностями, что и СПМ. Это, с одной стороны, облегчает для СПМ (в акте со-творчества) работу над произведением, позволяя добиться более высоких результатов, а с другой — не дает так явно обнаруживать себя, как в случае с детьми.
Факты, говорящие о подобном сотворчестве СПМ и человека можно найти в биографиях многих поэтов. Очень характерны и весьма интересны для нашего исследования высказывания известной русской поэтессы Марины Цветаевой (1892–1941). Их сохранила для нас другая, мало известная поэтесса, почитательница Цветаевой — Ольга Колбасина-Чернова, которая в 1923 г. записала свои откровенные беседы с М. Цветаевой в Праге. Здесь, в эмиграции, две поэтессы “волею судеб” оказались соседями по снимаемой вместе квартире. Их сблизили и общая эмигрантская судьба, и поэзия, и то, что обе имели дочерей с одинаково редким именем Ариадна. Общей была и кухня, где женщины готовили пищу. Там, на кухне, в промежутках между хозяйственными делами, Цветаева делилась с Ольгой своими наблюдениями и мыслями о творчестве.
М. Цветаева: “Состояние творчества есть состояние наваждения <…> Что-то, кто-то в тебя вселяется, твоя рука исполнитель — не тебя, а того, что через тебя хочет быть <…> Наитие стихий — это творчество поэта”.
О. Колбасина-Чернова: “Ее творчество, действительно, как она говорит, “наитие стихии”, под напором которой она творит, выражая волю не свою, а волю стихии, свойственными ей ритмами. Гений по ее определению — высшая степень подверженности наитию, это первое. Управление этим наитием, — второе”.
М. Цветаева: “Художественное творчество в иных случаях — некая атрофия совести. Тот нравственный изъян, без которого ему, искусству, не быть <…> Все мои вещи стихийны, то есть грешны <…> Я повинуюсь неизбежной необходимости. Кто меня звал? Я должна назвать, т. е. создать того, кто меня звал. Как будто бы мои вещи выбирают меня сами, и я часто их писала против воли”.