Страница 53 из 59
И сей столп церкви Христовой, усопший в Боге, высокий в Боге превелебный, его милость отец архимандрит Печерский, имел в своей жизни, а ныне имеет в нашей памяти знаки, но не по подобию каких-либо иных столпов, а по подобию столпов премудрого Соломона, стоявших во Святая Святых. Воззрением памяти своей мы можем видеть на этом мысленном столпе золотые сети, которыми служит его премудрое учение.
Мудрость в Святом Писании называется рекой и морем, как, например, она говорит о себе у Сираха: «Насыщает мудростью, как Фисон, наполняет разумом, как Евфрат и как Иордан во дни жатвы; и ниже: Труды мои были мне рекою, и река моя была мне морем» (Сир. 24, 27—28, 34). Учения, подобные рекам и морю по неисчерпаемой мудрости, являются сетями, как говорит святой Дамаскин, обращаясь к апостолам: «Мрежею (сетью) учений ваших вселенную уловисте».
Искусен был в такой ловле и усопший в Боге отец наш, ибо он с молодых лет начал ловить словесных рыб сетью учения, приводя их в разум. Я хорошо знаю, что, напившись вод премудрости из разных рек, из разных, говорю, школ, куда и через моря путешествовал, он сначала начал учить с прилежанием в Киевской Братской школе. И здесь сколь много студентов вразумил в цветущей молодости и показал искусными в премудрости, столь же много уловил для Христа рыб малых.
Потом приступил к ловле в глубине больших рыб, когда с кафедры простирал целый невод проповеди слова Божия о царстве Божием и тем уловлял людей, направляя к смирению и набожности. Еще далее приступил в глубину с сетями учения, когда и в ректорстве, и в игуменстве уготовлял рыб, плавающих в водах духовной мудрости, к столу Христову не только словом, но и житием, полезным в иночестве, чистотой, нищетой и послушанием.
Всего же глубже распростер духовные свои сети, когда за свои высокие достоинства был вознесен на пречестное место в этой святой обители, на архимандрию. Здесь он столь приукрасил сети своего премудрого учения золотом большого старания, трудов и подвигов, что я смело могу сказать о нем: «На столпе мрежи златыя духовнаго онаго столпа нашего украсила сеть», и сеть не простая, а золотая.
Ибо слова полезного учения, как в сети нити, связываются одни с другими и становятся великой сетью. Великое учение, подкрепляемое исполнением на себе самим делом слов учительных, — это чистое золото, и словесные рыбы уловляются не столько простой, сколько золотой сетью. Люди, говорю, получают пользу не столько от изреченных слов, сколько от добрых дел своего учителя и от его добродетельной жизни.
Может быть, кто-нибудь скажет, что усопший в Боге пастырь, взойдя на высокую честь властительства, особенно в этой святой обители, не восходил на кафедру, не произносил проповедей. Таковому я отвечу: этот премудрый ловец Христов больше уловил самим своим добрым делом, чем кто-либо другой словом; больше научил своим набожным житием, чем кто-либо проповедью; больше приносил пользы молча, чем кто-либо другой многословный, ибо голос дел громче и действеннее, нежели голос слова.
Пусть ты способный оратор, как второй Демосфен, пусть ты разумный философ, как второй Аристотель, пусть ты сладкоречив, как второй Цицерон, но без добрых дел ты никогда не сделаешь того, что сделал косноязычный Моисей своими добрыми делами. Те никого не уловили для неба, и сами увязли в своих сетях: «В сети своей увяз грешник» (Пс. 9. 6)
, — а этот своей исправностью пред Богом в добрых делах как бы сетью извлек весь Израиль из Чермного моря на сушу. Если рассуждаешь мудро, а живешь безумно, учишь добру, а живешь во зле, поучаешь других, а сам развращаешься, то много ли успеешь? Грешнику Бог сказал: «Зачем ты проповедаешь уставы Моя и держишь завет Мой в устах своих, ведь ты возненавидел наставление» (Пс. 49, 16-17).
Недаром святому Богослову, когда ему была дана с неба книга, поведено было тотчас же съесть ее: «Возьми книгу и съешь ее» (Откр. 10, 9). Зачем же повелевается ему съесть книгу? Разве учителю недостаточно иметь книгу при себе, носить и читать ее, и других поучать из нее? Недостаточно. Учителю необходимо прежде всего самому съесть книгу, то есть самому быть прилежным исполнителем закона Божия, исполненным добрых дел, и затем уже учить других.
Недостаточно иметь сеть науки, но необходимо иметь для сети и золото, то есть добрых учеников, если хочешь за свое слово быть записанным у Бога. Ныне поминаемый отец и пастырь наш воистину имел золотые сети, имел мудрую науку с добрыми делами, уловляя сначала простой сетью, потом же, когда он достиг совершенного возраста, сделавшись мужем совершенным пред Богом и людьми, духовная ловля его велась золотой сетью.
Еще видим на том духовном столпе и золотые лилии, как сказано в книгах Царств: «На столпах возложения сделаны венцы наподобие цветка лилии» (3 Цар. 7, 19). Да позволено будет мне назвать лилиями убогих и милостыню, творимую убогим. Сам Господь, желая, чтобы слуги Его были нищими духом, повелел им взирать на лилии и уподобляться им: «Посмотрите на полевые лилии, как они растут» (Мф. 6, 28).
Нищий и убогий человек воистину — лилия полевая, полевой цветок, не имеющий, где главы приклонить, а если и имеет какую-либо хижину, то в ней, как в поле, «есть где сесть, да нечего съесть». Поэтому убогий человек без преувеличения может быть назван лилией. Милостыня, творимая убогим, есть также лилия! Цветы лилии Сам Бог назвал некой одеждой: так одевает Бог полевую траву и говорит, что в такую одежду не облачался «и Соломон во всей славе своей» (Мф. 6, 29-30). Кто же облачался?
Возлюбленная Его, соцарствующая Ему, о которой Он говорит в Песни Песней: «Как лилия, так возлюбленная Моя» (Песн. 2, 2). Что же это за одежда, украшенная лилиями? Это воистину святая милостыня, творимая убогим, как о том свидетельствует блаженный диакон Агапит, который в письме к царю Юстиниану говорит так: «Одежда неветшающая — это риза благотворения, а нетленное одеяние — любовь к нищим, поэтому хотящему благочестно царствовать следует украшать такими одеждами душу, ибо одетый в порфиру нищелюбия сподобляется небесного царствия».
Милостыня, говорит он, есть та единственная порфира, в которую одевается лицо, царствующее вместе с Христом, и такая порфира, такая риза делается из полевых лилий, а не из лилий садовых. Ибо между лилиями, растущими в поле, и лилиями, растущими в саду, немалая разница. Лилия садовая ограждается оградой, и не всякий может свободно подойти к ней, разве только один господин или званый гость.
А к полевой лилии может приступить каждый: сорвет всякий, кто бы ни захотел, и она увеселит красотой очи его и запахом нос. Поэтому и Христос Господь, когда восхотел назвать Себя цветком, то не назвался цветком, растущим в саду, а цветком, растущим в поле: «Я цветок полевой и лилия долин» (Песн. 2, 1), — и это для того, чтобы все знали, что к Нему, как к растущему в поле цветку, невозбранный доступ для всех: как для людей великих, так и для малых детей.
«Не возбраняйте»,— говорит Он, —»детям приходить ко Мне» (Лк. 18, 16). Поэтому из полевых, а не из садовых лилий слагается порфира милостыни у лица, царствующего вместе со Христом, то есть из имений, щедро раздаваемых, а не из удерживаемых скупостью. Ибо есть такие, которые укрывают свои имения, как лилии в саду, в шкатулки, в сосуды, и к ним нет доступа ни для кого, кроме одного только господина, да еще злодеев, которые временами добираются до них.
Такие не могут облечься в порфиру небесного царства. Но есть и другие, которые сажают эти лилии, имения, говорю, свои, в открытом поле, то есть в руки убогих, и такие заслуживают себе нетленное, вечноцветущее славой одеяние на небе. Признаете, милость ваша, что поминаемый ныне высокопревелебный его милость отец архимандрит обильно насаждал лилии имения в поле — в руках убогих, что он был щедрым раздавателем милостыни, что сей духовный столп был украшен цветком лилии, как бы некой порфирой, ибо он был столь милостив к убогим, что его называли вторым Иоанном Милостивым.
Украшение его было в том, чтобы ущедрить нищего, в том его утешение, чтобы напитать алчущего, его лилии в том, чтобы одеть нагого. Уступаю я здесь свое место вам, полевые лилии, вам, говорю, убогие, калеки, бедные, странствующие: вы похвалите своего благодетеля за милостыню, вы ублажите своего питателя за милость его, вы возвеличьте своего утешителя в бедах за щедрость его, помяните, увенчайте словесными лилиями, — достойными памяти похвалами!
Он был для сирот отцом, который не презрел и наименьшего, и воззрел на него ласковым оком. Он был для овец пастырем, который заботился о том, чтобы хорошо прокормить и самую захудалую овечку. Он был благодетелем, от которого никто не ушел с пустыми руками: Блажен щедрый и дающий; блажен милостивый, ибо он (в надежде на Бога) помилован будет (см. Мф. 5, 7).