Страница 22 из 50
Возможность количественного измерения удовольствий и стремлений, несостоятельность попытки Бентама обосновать ценность жизни на пользе, понимаемой как разумный расчет или бухгалтерия удовольствий и неудовольствий, побудили более вдумчивых сторонников "утилитаризма" (Милль, Чернышевский) расценивать удовольствия не с количественной, а с качественной стороны. Сторонники этого понимания пытаются различать удовольствия "высшего" и "низшего" порядка, "достойные" и "недостойные" человека, и "истинное" счастье и пользу видеть только в "разумных удовольствиях", в "разумной" пользе. Например, удовольствия интеллектуальные выше удовольствий чувственных, альтруистические выше эгоистических. Счастье и довольство недостаточны для человека. "Лучше быть недовольным Сократом, чем довольным дураком", - к такому выводу, непоследовательному, с точки зрения исходных начал утилитаризма, приходит в конце концов Дж. Ст. Милль. К такому же насилию над логикой, к такой же очевидной непоследовательности приходит в конце концов и Н. Г. Чернышевский со своей теорией "разумного эгоизма", с точки зрения которой из соображений "разумной пользы" и эгоистических побуждений можно, по его мнению, прийти к необходимости самоотречения и даже жертвы жизнью.
Попытки такого рода истолкования утилитаризма становятся в решительное противоречие с основными началами того самого миросозерцания, из которого оно исходит, и, по существу, означают признание его несостоятельности. Для мировоззрения, которое отрицает существование абсолютного начала и всего духовного мира, которое отрицает объективный смысл мира и для которого все исчерпывается внешним, чувственно данным миром природы, для такого мировоззрения какое может быть основание для качественной оценки удовольствий, разделения их на "высшие" и "низшие"? Для этого мировоззрения все потребности и интересы, все переживания одинаково естественны, как проявление одной и той же природы, для которого нет "высокого" и "низкого", "достойного" и "недостойного". Выбор между этими потребностями может быть, с этой точки зрения, результатом субъективного вкуса или личного настроения, а не объективно разумного "расчета", и нет никаких оснований приписывать, например, какую-то большую возвышенность и большую ценность "разумным", "интеллектуальным" удовольствиям. Процесс пищеварения или процесс мыслительный здесь явления одной и той же безразличной природы, одного и того же порядка и ценности.
Основным критерием для оценки при этом мировоззрении может оставаться только самое чувство удовлетворения, довольства, из чего вытекает, что лучше быть "довольным дураком", чем "недовольным Сократом" и что первый "счастливее" второго. Какое оправдание безрелигиозно-утилитарное мировоззрение может дать тому исканию правды и истины и той жертве жизнью за них, которые мы видим в Сократе? Каким разумным "расчетом пользы" можно объяснить стремление к таким "нереальным" вещам, как правда, истина или добро? (Миллю и Чернышевскому, для которых реально только чувственное, такие "неощутимые" блага должны, во всяком случае, представляться иллюзорными). С точки зрения этой житейской "пользы", с точки зрения последовательного утилитаризма прав был, конечно, не Сократ, а жена его Ксантиппа, бранившая его за пренебрежение домашним хозяйством и житейскими удобствами. В равной мере последовательному утилитаризму нет никаких оснований предпочитать удовольствия альтруистического порядка эгоистическим. Безнадежно натянутой оказывается попытка Н. Г. Чернышевского в его романе "Что делать?" вывести из эгоизма всю общественную мораль вплоть до необходимости жертвовать жизнью для другого. Здесь именно предполагается какая-то заранее предусмотренная гармония личного и общественного интереса, стремление к личной пользе с полезным результатом для другого.
В современной социалистической мысли и повседневной жизни в противоположность этому с очевидностью обнаруживается столкновение отдельных лиц, групп и классов, которое нельзя устранить путем "разумного эгоизма". Каким образом из "разумного эгоизма" можно вывести необходимость жертвы жизнью для спасения жизни другого Чернышевскому не удалось показать сколько-нибудь "разумно". Какой "личный" интерес может быть при уничтожении своей личности, какой разумный эгоистический расчет может быть, когда в результате его не будет существовать сам рассчитывающий - эта вопиющая несообразность остается необъясненной Чернышевским, да и не может быть объяснена им. В стремлении Милля, Чернышевского и других представителей безрелигиозного мировоззрения придать какой-то более "идеальный" характер утилитаризму, сказывается своеобразная половинчатость и робость мысли.
Это мировоззрение забывает, что, отрицая вообще разумный смысл жизни и мира, нельзя говорить и о "разумной пользе", "разумном счастье" и пр. Более того, пробудившись от опьянения мгновенными переживаниями удовольствия, мгновенного охвата страстной или повседневной сутолокой "мелочей жизни", разумное сознание неизбежно признает всю безнадежность и тщетность искания счастья перед лицом всеобщей бессмыслицы. Обладающий разумным сознанием человек уже не может заставить себя жить той непосредственной, инстинктивной жизнью, которую ведут животные, и удовлетвориться животным довольством. Разум не дает возможности отдаваться переживанию каждого момента без осмысливания его значения и смысла, без осознания последующего. Это сознание кратковременности, условности, непрочности жизни перед угрозой бессмыслицы и пустоты, сознание неизбежности страданий, последующих за отдельными мгновениями наслаждений, наконец, неизбежность предстоящей смерти обесценивает радость жизни и в конце концов порождает равнодушие к жизни и всякой деятельности или отчаяние и пессимизм. К выводам о преимуществе смерти перед жизнью и приходят многие сторонники того атеистического мировоззрения, которое в удовольствии и счастье, материально понимаемым, видят единственную ценность жизни, например, ученик основателя античного гедонизма Аристиппа Гедизип, названный "философом смерти".
Близкие настроения мы находим вообще в языческом мировоззрении древнегреческого мира, отразившемся в памятниках античной литературы. Очень распространено, особенно в безрелигиозной литературе, противопоставление "жизнерадостного настроения" древнегреческого мира якобы со всей непосредственностью "пользовавшегося жизнью", суровому аскетизму христианства якобы убивающему жизнь. Между тем так называемая "античная жизнерадостность" при ближайшем ознакомлении с источниками греческой мысли оказывается не чем иным" как "весельем отчаяния", "пиром во время чумы", опьянением, которому предают себя приговоренные к смерти, чтобы использовать последние минуты и отвлечься от мысли о неизбежном. Над культом плоти и наслаждений, который мы можем найти в древнегреческом мировоззрении, тяготеет идея "рока", "судьбы", слепой, бессмысленной, непреодолимой силы (носящей в греческой мифологии название "Мойры"), стоящей над жизнью людей и богов, и мысль о ней отравляет каждую минуту жизни. Последний итог этой пресловутой "античной жизнерадостности" дан Софоклом в его трагедии "Эдип в Колоне" (действие 3): "Кто за грани предельных лет Жаждет жизни продлить стезю, Тщетной дух упоив мечтой, Станет для всех суеты примером. День за днем свой исполнит бег, Горе к горю прибавит он; Редко радости луч сверкнет, Раз сверкнет - и угаснет вновь.
И все ж пылаем жаждой мы Большей доли; но утолитель Равноудельный Ждет нас, подземной обители жребий, Чуждая свадеб и плясок и песен Смерть - и конец стремленьям. Высший дар - нерожденным быть; Если ж свет ты увидел дня - О, обратной стезей скорей В лоно вернись небытья родное!" Пер. Ф. Зелинского В другое время и в стране совершенно другой культуры дан подобный же итог подобных предпосылок. "Мудрейший из людей", познавший в жизни всю мудрость, славу и наслаждения, какие только могут быть даны человеку, говорит: ...Участь сынов человеческих и участь животных - участь одна: как те умирают, так умирают и эти, и одно дыхание у всех, и нет у человека преимущества перед скотом; потому что все - суета!... все произошло из праха и все возвратится в прах... Итак увидел я, что нет ничего лучше, как наслаждаться человеку делами своими: потому что это - доля его; ибо кто приведет его посмотреть на то, что будет после него? (Еккл. 3:19-22). Начиная с эпохи Возрождения, возникает новая попытка безрелигиозного обоснования смысла жизни. Эта попытка дана в различных учениях так наз. гуманизма, который в разных формах и видах возникает на всем протяжении последних столетий и особенно характерен для XIX века. Сущностью гуманизма, как его обычно толкуют, является обращение "от неба" к "земле", от "божественного" к "человеческому", от веры к безверию.