Страница 1 из 6
О цели христианской жизни
В бумагах, доставшихся Елене Ивановне после ее покойного мужа, "Беседа" сохранилась в двух редакциях, несколько по полноте содержания и некоторым отдельным выражениям различающимися между собою, хотя по существу дела совершенно согласных "Беседа" печатается без всякого изменения подлинного текста записей, с указанием лишь в скобках некоторых из тех стихов и глав священных книг Библии, слова которой приводятся преподобным Серафимом, не всегда, заметим кстати. Дословно, а иногда в совокупности из разных мест Библии.
Это было в последних числах ноября 1831 года, во вторник, когда я, Н. А. Мотовилов, стоял за вечерней в соборе "Живоносного Источника" в Саровской пустыни. Ко мне подошла одна из сирот отца Серафима Мельничной девической его общины (о коей я еще и не знал, что это за община) именно Евдокия Ефремовна Ломасовская, и спросила меня: "Ты ли это, батюшка, будешь хроменький барин, которого батюшка наш отец Серафим месяца с два тому назад исцелил от болезней?" (То исцеление было в 5-й день сентября 1831 года). Я отвечал: "Я; что тебе надобно?" "Да батюшка отец Серафим меня послал за тобой и велел мне привести тебя к нему".
Я оставил вечерню и немедленно отправился к батюшке отцу Серафиму, и он, встретив меня на крыльце своей келлии в Саровском монастыре и введши в сени, сказал мне: "Я звал вас, ваше Боголюбие, но вот между тем пришли ко мне убогие сироты мои из Дивеева. Так не огорчитесь, батюшка, что я займусь сначала немного ими, а потом уже и с вами побеседую; а между тем вы покуда посидите здесь". Сказав это, он и пододвинул мне трехступенную лесенку, на которую становясь открывают вьюшки у печей в каждых келлиях, по Саровскому обычаю выходящих в сени пред двумя келлиями.
Я сел было на нижнюю ступеньку, но батюшка сказал мне: "Нет, повыше сядьте". Я пересел на вторую, но он сказал мне: "Нет, ваше Боголюбие, на самую верхнюю ступеньку садиться извольте", и, усадив меня, прибавил: "Ну, вот сидите же тут и подождите, когда я, побеседовав с сиротами, выйду к вам".
Немного погодя, как батюшка отец Серафим взял сирот своих в келлию (а было их Прасковия Степановна, тогдашняя старшая Мельничной Дивеевской его общины, Елена Васильевна Мантурова и Ирина Семеновна), вышел ко мне из другой ближайшей ко входу келлии отец Павел* и, несмотря на отговоры мои, убедил меня посетить его келлию, и стал мне делать разные наставления, к жизни духовной будто относившиеся, в самом же деле имевшие целью, по научению вражьему, ослабить мою любовь и веру в заслуги пред Богом великого старца Серафима.
*Келейник отца Серафима
Мне стало грустно, и я со скорбью сказал: "Глуп я был, отец Павел, что, послушавшись убеждений ваших, вошел к вам в келлию. Отец игумен Нифонт, великий раб Божий и дара прозорливости от Бога сподоблен, но и тут я в Саров-скую пустынь не для него приезжаю, хотя и весьма много его уважаю за его святыню, для меня грешного ощутительно видимую, но лишь для одного только батюшки Серафима, о коем думаю, что и в древности мало было таких святых угодников Божиих! Вы же кто такой, что навязываетесь ко мне с вашими наставлениями, тогда как я догадываюсь, вы и пути-то Божьего порядочно сами не знаете. Простите меня, я сожалею, что послушался вас и зашел к вам в келлию". С тем и вышел я от него и сел опять на верхнюю ступеньку лестницы.
Как потом от отца Павла я слышал, батюшка отец Серафим грозно и долго ему выговаривал, как он смел меня звать к себе и как осмелился наставлять меня. И вот точные слова великого старца, по рассказу самого отца Павла:
"Посмотри-ка вот; он мирской человек и духовной мудрости ни у кого не учился, а как разумно ответил, что он не для игумена Нифонта (хотя он и свят муж, и праведник великий) приезжает сюда в Саров, а лишь для одного убогого Серафима. Как же ты
можешь говорить ему, что и ты тоже можешь сказать ему слово на пользу? Никогда впредь не смей никого звать к себе; не твое дело беседовать с теми, которые убогого Серафима слова ожидают и к нему приезжают в Саров. И я сам, убогий Серафим, не свое им говорю, но то, что Господь изволит мне открыть для назидания их. А ты тут со своими речами! Ведь за каждое праздное слово воздадим ответ Господу! Себя самого знай, а учить никогда никого не смей. Не дал Господь тебе этого дара; ведь он не даром людям подается, а за заслуги их пред Господом Богом нашим и по особенной Его милости и Божественному о людях смотрению и Святому Промыслу Его".
Вписывал я это сюда для памяти и назидания дорожащих и малою речью и едва заметною чертою характера великого старца Серафима.
Когда же побеседовал батюшка отец Серафим с сиротами своими дивеевскими, то ввел меня в свою келлию и пробеседовал со мною о разных до спасения души и до жизни мирской (но благодатью Духа Святого преисполненной) предметах относившихся.
Всего теперь не приходит на память мне в настоящее время, но вот что в особенности никогда не выходило у меня из памяти.
Во время беседы со мной великого старца в его келлии я видел у него много лампад и в особенности многочисленные кучи зажженных восковых и больших и малых свеч пред образами на разных круглых подносах, на коих от многолетнего таявшего и капавшего со свеч воска образовались как бы холмики восковые. Я и думаю: для чего это возжигает батюшка отец Серафим такое огромное количество свеч и лампад, так что от теплоты огненной у него нестерпимый жар в келлии был? Хотя я и не сказал ему ни одного слова о том, а только подумал так, как он немедленно, как бы заминая мысли мои, стал мне говорить:
"А для чего я зажигаю так много лампад и свещей пред святыми иконами Божиими, хотите вы знать. Вот для чего: я имею многих усердствующих ко мне и благотворящих мне и сиротам моим людей. Вот они мне и елей, и свещи приносят и просят помолиться за них, то, когда я начинаю правило мое, поминаю их единожды сначала, и так как по множеству имен я на каждом месте во время правила моего, где бы следовало, их еще повторять уже не могу, потому что и времени недостало бы мне на совершение моего правила; то я и ставлю все эти свещи за них в жертву к Господу за иных одну свещу, а за иных за несколько человек одну побольше свещу ставлю, за иных же постоянные лампады теплю пред Господом, и где следует на правиле поминать, так говорю: "Господи, помяни всех тех людей рабов Твоих, за их же души возжег Тебе аз убогий сии свещи и кандилы".
А что это не моя, убогого Серафима, человеческая выдумка или так простое, ни на чем Божественном не основанное, усердие мое собственное, то я вам приведу слова Божественного Писания в подкрепление. В Библии говорится, что Моисей слышал глас Господа, глаголющего к нему: Моисее, Моисее, рцы брату твоему Аарону, да возжигает предо Мною кадило во дни и в нощи сия бо угодна есть предо Мною и жертва благоприятна Ми есть. Так вот, ваше Боголюбие, для чего Святая Церковь Божия прияла есть в обычай возжигать и в церквах, и в домах верных христиан кандила, или лампады, пред святыми иконами Господа и Божией Матери, и святых ангелов Божиих, и святых Божиих людей, богоугодивших Господу Богу. А это зачем-де свещи возжигаются и что такое значат эти свещи? То в этом случае свещами знаменуются поленницы дров, коими священники обязаны были при скинии и в храме Божием содержать вечно неугасаемый огонь, подкладывая непрестанно к нему дрова. Так-то, ваше Боголюбие, поминая убогого Серафима, вы и сами творите".
Долго еще о разных предметах поговоривши, батюшка отец Серафим велел мне с отцом Гурием, Саровским гостинником, на другой день, после ранней обедни, ехать к нему в ближнюю пустыньку.
Еще вспоминаю следующее. Я часто думал, что монахи в монастырях употребляют на сон слишком много времени, однако я никому не говорил этого. Когда я был у отца Серафима, он вдруг меня спросил: "А как вы думаете, ваше Боголюбие, достаточно ли монаху спать в сутки часов шесть?" Я отвечал: "Да зачем же они тогда пошли в монастырь, если будут спать так много? Довольно им спать и четыре часа!" "А вот, ваше Боголюбие, если монах, имеющий от природы слабые силы, простите, как вы изволите говорить, будет спать четыре часа, а на другой день через это будет слаб, раздражителен с братиею и ни к какому духовному деланию не способен, то хорошо ли это будет? Я думаю, что лучше пусть такой монах проспит и шесть, и семь часов, да встанет бодрым и в силах будет дело Божие совершать. Я ведь это так говорю, ваше Боголюбие; силы-то у монахов бывают разные, так я и говорю, чтобы вы имели точное духовное рассуждение".