О религии Льва Толстого

Такому соотношенію между разумомъ первымъ и разумомъ вторымъ учитъ насъ художникъ Толстой. И учитъ съ такой чёткостью художественнаго ясновидѣнія, которая во всемірной литературѣ остается единственной.

Но Нехлюдовъ совершенно несогласенъ съ Толстымъ. Разума второго онъ не знаетъ. Знаніе второе, открывавшееся Толстому въ творчествѣ, ему абсолютно недоступно. Онъ своимъ скуднымъ „умомъ“ не можетъ его ухватить. А такъ какъ Нехлюдова, по его же собственному, вполнѣ искреннему признанію въ „Исповѣди“, обуреваетъ похоть учительства, то ему остается совершенно забыть уроки Толстого и, бережно поднявши повергнутаго во прахъ Пфуля, поставить его на пьедесталъ и начать передъ нимъ куренія. Пфулевскій умъ, изничтоженный Толстымъ-Ерошкой, дѣлается излюбленнымъ орудіемъ Нехлюдовской критики Толстого въ послѣднихъ 8 томахъ, и „противнѣйшая самоувѣренность“ „выдуманной“ нѣмцами богословской науки становится необходимой основой Нехлюдовскаго похода противъ Церкви, — величайшей святыни русскаго народа.

Но кто же лучше Толстого обнаружилъ всю тщету Пфулевскихъ замысловъ? Кто монументальнѣе Толстого доказалъ, что Пфулевскій умъ, даже и въ геніальной тактикѣ Наполеона, совершенно ничтоженъ передъ духовными силами иного порядка, которыя создаютъ

228

непредвидѣнное Пфулемъ Бородино и неожиданно наносятъ „звѣрю“ смертельную рану?

V.

Противоположность между Толстымъ-Ерошкой и Толстымъ-Нехлюдовымъ носитъ глубочайшій характеръ. Тутъ въ Толстомъ сталкиваются двѣ непримиримыхъ стихіи, и въ одной стихіи онъ сверхчеловѣчески геніаленъ, въ другой же покинутъ рѣшительно всѣми богами.

Разнородность стихій прекрасно чувствуетъ самъ Толстой и самъ даетъ ей замѣчательное опредѣленіе.

Князь Нехлюдовъ разсудоченъ, „умъ“ для него нѣчто высшее, но „умъ“ всегда схематиченъ, дискурсивенъ, безобразенъ; въ немъ нѣтъ теплой крови дѣйствительности, нѣтъ трепета жизни. Въ противоположность этому, второй разумъ Кутузова, второе знаніе Толстого свободны отъ схематизма и отвлеченія, и свободу эту даетъ интуиція, — непосредственное вѣдѣніе, направленное на образы, на цѣлокупное видѣніе жизни. Разсудокъ Нехлюдова, какъ и всякій Пфулевскій складъ ума, волею Рока обреченъ на вѣчное плѣненіе схемами, имъ же измышляемыми, разумъ Толстого-художника въ свободномъ полетѣтворческаго созерцанія достигаетъ того „умнаго мѣста“ Платона, гдѣ „все устанавливается въ торжественномъ покоѣистины и красоты“. И тогда ему хочется молиться. Схема плѣняетъ, орлиными крыльями благодатно даритъ Толстогообразъ, символъ.

„Если близорукіе критики думаютъ, что я хотѣлъ описывать только то, что мнѣ нравится, какъ обѣдаетъ Облонскій и какія плечи у Карениной, то они ошибаются. Во всемъ, почти во всемъ, что я писалъ, мною руководила потребность собраніямыслей, сцѣпленныхъ между собою для выраженія себя; но каждая мысль, выраженная словами особо, теряетъ свой смыслъ, страшно понижается, когда берется одна, безъ того сцѣпленія, въ которомъ она находится. Само же сцѣпленіе составлено не мыслію (я думаю), а чѣмъ-то другимъ, и выразить основу этого сцѣпленія непосредственно словами нельзя, а можно только посредственно словами, описывая образы, дѣйствія, положенія“. И однимъ изъ очевиднѣйшихъ доказательствъ этого Толстой справедливо видитъ неожиданное для него самого „самоубійство“ Вронскаго. Своему благожелательнѣйшему

229

критику Н. Н. Страхову Толстой пишетъ: „Ваше сужденіе о моемъ романѣ вѣрно, но не все, т. е. все вѣрно, но то, что вы сказали, выражаетъ не все, что я хотѣлъ сказать“. Причина простая и несомнѣнная. Целостный художественный образънеразложимъ по природѣ своей на дискурсивныя сужденія критика, какъ бы ни были талантливы эти сужденія, и Толстой съ истиннымъ величіемъ говорить: „Если бы я хотѣлъ сказать словами все то, что имѣлъ въ виду выразить романомъ, то я долженъ былъ написать романъ тотъ самый, который я написалъ сначала“. „Сущность искусства“ „состоитъ въ безконечномъ лабиринтѣ сцѣпленій“, и эти сцѣпленія выразимы лишь въ художественномъ, сверхразсудочномъ образѣ-символѣ. Находясь въ художественномъ, Ерошкиномъ, періодѣ своей жизни, Толстой понималъ нѣчто большее. Онъ понималъ, что и въ философіи „пфулевскій“ умъ даетъ результаты плачевные. „Философія чисто-умственная есть уродливое западное произведеніе, и ни грекъ Платонъ, ни Шопенгауэръ, ни русскіе мыслители не понимали ее такъ“.

Противоположность между однимъ Толстымъ и другимъ съ особенной силой сказывается въ исключительности зрячестии въ исключительной слѣпотѣ. „Нашъ братъ, — пишетъ онъ Н. Н. Страхову, — безпрестанно, безъ переходовъ прыгаетъ отъ унынія и самоуничиженія къ непомѣрной гордости“. Эти переходы естественны и необходимы. Доколѣ на крыльяхъ созерцанія, божественно ему данныхъ, Толстой слѣдуетъ сверхразсудочному сцѣпленію образовъ, творчески въ немъ возникающихъ, онъ „богъ“, онъ все видитъ и власти его нѣтъ предѣловъ. Но какъ только, оставляя богоданныя крылья, онъ пытается идти ногами разсудка, онъ превращается въ самаго обыкновеннаго червя, связаннаго въ своихъ движеніяхъ, плѣненнаго слѣпотой и незнаніемъ.

„Я охотникъ, — говоритъ Ерошка. — Противъ меня другого охотника по полку нѣтъ. Я тебѣ всякаго звѣря, всяку птицу найду и укажу; и что и гдѣ — все знаю... Я какой человѣкъ! Слѣдъ найду, — ужъ я его знаю звѣря; и знаю куда ему лечь и куда пить или валяться придетъ... Все-то ты знаешь, что въ лѣсу дѣлается. На небо взглянешь, — звѣздочки ходятъ, разсматриваешь по нимъ, времени много ли. Кругомъ поглядишь, — лѣсъ шелыхается, выждешь, вотъ-вотъ затрещитъ, придетъ кабанъ молиться. Слушаешь какъ тамъ орлы молодые запищатъ, пѣтухи ли въ станицѣ откликнутся

230

или гуси. Гуси, — такъ до полночи значитъ. И все это я знаю“. И исполненный мудрости древняго бога Пана, Ерошка о хваленомъ „умѣ“ человѣка говоритъ: „Эхъ-ма! Глупъ человѣкъ, глупъ, глупъ человѣкъ!“

Въ художникѣ Толстомъ сидитъ настоящій Ерошка. Въ лѣсу человѣческой жизни онъ все знаетъ. Всякую птицу найдетъ, слѣдъ увидитъ и ужъ знаетъ звѣря. Ему одинаково ясно, что дѣлается въ душѣ Анны Карениной, что думаетъ старый меринъ Холстомѣръ, какъ рожаетъ Китти, каковы предсмертныя мысли князя Андрея. И когда уже онъ знаетъ, то знаетъ такъ, какъ никто изъ людей не знаетъ. И исполненный этого знанія, онъ, какъ художникъ, объ „умѣ“ человѣческомъ съ потрясающей силой говоритъ: „глупъ человѣкъ, глупъ, глупъ человѣкъ!“

Въ одномъ письмѣ онъ съ тоской говорить: „Нѣтъ умственныхъ и, главное, поэтическихъ наслажденій. На все смотрю какъ мертвый, то самое, за что я не любилъ многихъ людей. А теперь самъ только вижу, что есть, понимаю, соображаю, но не вижу насквозь съ любовью, какъ прежде“. И въ письмѣ къ Фету эта противоположность между Толстымъ-Ерошкой и Толстымъ-Нехлюдовымъ находитъ классическое выраженіе: „То чувствуешь себя богомъ, что нѣтъ для тебя ничего скрытаго, а то глупѣе лошади“.

Своевременно поставить вопросъ: какое намъ дѣло до Нехлюдова? Нехлюдовъ — самозванецъ. Это — „лошадь“, которая разыгрываетъ изъ себя бога только потому, что на ней ѣздилъ богъ. Всѣ свои богословскія сочиненія Толстой пишетъ не благодатью художника, которую мы чтимъ благоговѣйно, а насильственнымъ самозванствомъ Нехлюдова. Но мы хотимъ учиться у „бога“, для котораго нѣтъ ничего скрытаго, который все видитъ насквозь съ любовью, который самымъ фактомъ своей геніальности свидѣтельствуетъ о томъ, что призванъ сказать что-то нужное и важное для насъ, но и мы рѣшительно отказываемся слушать Нехлюдова, когда онъ устремляется въ духовный вертоградъ человѣчества и топчетъ и мнетъ въ немъ лучшіе и благородные цвѣты.

Вопросъ о равноправности двухъ Толстыхъ послѣ всего вышесказаннаго не имѣетъ смысла и силы. Первый Толстой даритъ насъ художественными откровеніями, которыя въ цѣломъ міровой литературы занимаютъ совершенно безспорное мѣсто. То, что сказалъ Толстой, никто никогда до него не говорилъ. Онъ существенно

231

обогатилъ міръ человѣческой мысли. Но второй Толстой ничего не открываетъ. Это — „Мегалеонъ“, по мѣткому выраженію Соловьева, „непремѣнный Колумбъ всѣхъ открытыхъ Америкъ“. Если бы онъ направилъ свою Нехлюдовскую энергію на стихотворчество или на писаніе музыкальныхъ произведеній, всѣмъ была бы ясна вся фальшь его направленія. Но онъ зафилософствовалъ, онъ занялъ позицію моральнаго обличителя, и вотъ онъ пріобрѣтаетъ міровую извѣстность именно въ качествѣ князя Нехлюдова и благосклонно одѣляетъ ею дядю Ерошку, безъ котораго начало карьеры князя совершенно немыслимо. Но это все-же не „дарованіе“, не призваніе. Какъ ни славенъ Нехлюдовъ, но одной количественной тяжестью своей славы онъ не можетъ заглушить голосъ старика-Ерошки, ибо голосъ этотъ, какъ труба божьяго посланника, разсѣкаетъ всю фальшь Нехлюдовскихъ хитросплетеній и свидѣтельствуетъ съ дивной силой священную правду того, надъ чѣмъ легкомысленно, упорно и лицемѣрно кощунствуетъ „добродѣтельный“ князь.