О религии Льва Толстого

Здѣсь мы подходимъ къ мучительно отвѣтственному, сложному и страшному моменту религіозной психологіи. Какъ представляется мнѣ, величайшее искушеніе было въ духовномъ опытѣ Л. Н. Толстого, въ самомъ стремленіи его къ добру, и не въ религіи добра какъ ученіи, а именно въ опытѣ наживанія его, въ религіозно-добрыхъ чувствованіяхъ, въ самомъ этомъ хорошествѣ. Слишкомъ понятны, замѣтны и легко распознаваемы въ своихъ соблазнахъ искушенія о злѣ, но не такъ понятны, незамѣтны и мучительно трудно распознаваемы искушенія о добрѣ, а они бываютъ... Изъ всѣхъ возможныхъ видовъ искушеній самое, быть можетъ, страшное по своей соблазнительности для людей большого сердца, почти неуловимое по своей тонкости и сложности, именно это, странное на первый взглядъ, искушеніе о добрѣ; добромъ также можно соблазниться и соблазнить, какъ и зломъ. Вѣдь добрымъ быть такъ хочется, такъ заманчиво, радостно, и какое все-таки дерзновеніе въ этомъ человѣчески простомъ стремленіи. Въ дѣланіи добра „прелесть“ неощутимѣе, но тѣмъ страшнѣе. Подъ игомъ добра еще тяжелѣе и отвѣтственнѣе, чѣмъ подъ игомъ зла. И не случайно жизнь житейская, суровая и недовѣрчивая, всякими тяжестями придавленная, всякими связями связанная, такъ осудительно, испытующе строго оглядываетъ всякое незаурядъ доброе настроеніе, чистое устремленіе, необычно доброе начинаніе.

И въ этой боязливой оглядкѣ не только рабскій страхъ сжившейся съ грѣхомъ, озлобившейся жизни, но и мудрость мозолистыхъ усилій, вытянутыхъ жилъ во всечеловѣческомъ, всенародномъ, всесвѣтномъ добываніи маленькаго, обыденнаго, зауряднаго добра. И всѣхъ святыхъ подвижниковъ на первыхъ шагахъ міръ встрѣчалъ этой недовѣрчивой,

208

заподозривающей гримасой и только, сподобившись благодати Божіей, преодолѣвали они все это и покоряли людей... Церковь монашествующая, въ вѣкахъ собирающая въ сокровищницу свою по крошечкамъ чистое золото святости, имѣетъ громадный опытъ тяжелыхъ испытаній для всякаго хорошества. Ей близко извѣстны искушенія добромъ. Своеобразное противленіе добру имѣетъ столь же глубокій религіозный смыслъ въ духовномъ опытѣ церковнаго христіанства, насквозь пропитаннаго смиреніемъ, какъ и непротивленіе злому. И у Толстого его наживаніе добра, въ добрѣ богатѣніе, все его хорошество тѣснѣйшими, интимнѣйшими религіозно-психологическими нитями, кровянистыми жилками связывается съ его разрывомъ съ жизнью, съ бытомъ, съ семьей, съ церковью, вообще со всѣмъ міроосужденіемъ, съ ссорой съ жизнью такой, какая она есть, съ непризнаніемъ воли Божіей, выраженной въ исторіи человѣческой, въ житейской данности. Пусть Толстой позналъ правду, во всякомъ случаѣ съ силой ощутилъ ея обаяніе, но, не воплотивъ ее, онъ уже устанавливалъ свое міроотношеніе, свои касанія жизни, какъ бы обладая ею. И не оттого такъ, что „ушелъ“ онъ только передъ смертью. Уходъ не измѣнилъ здѣсь ничего. Уйти своею волей отъ того, отъ чего хотѣлось уйти Толстому, какъ уже говорилось выше, задача неразрѣшимая человѣческими усиліями. Уйти было некуда.

Искушаясь же добромъ, его обольстительно близкой возможностью и свободной достижимостью, онъ не провелъ до конца религіознаго отношенія ко злу, не соблюлъ „отношенія и ко злу по-Божьи“ (слова Вл. Соловьева). Вѣдь такъ страстно, съ такимъ увлеченіемъ, какъ кладъ спасающій, было принято Толстымъ непротивленіе злому, но развѣ же онъ провелъ его въ поведеніи своемъ, въ мысли своей, въ своемъ духовномъ житьѣ-бытьѣ? Если вы возмущены до самыхъ глубинъ души и въ этомъ бушующемъ порывѣ сложите смиренно руки на груди, со всей силой мускуловъ вашихъ удерживая ихъ на мѣстѣ, — это героизмъ, огромный, но еще довольно внѣшній героизмъ, до подвига внутренняго смиренія, до подвига кротости, пониманія и прощенія здѣсь еще очень далеко. Не противиться не значитъ смириться, не противиться не значитъ понять и простить... Это похоже, какъ милостыню подавать съ сердцемъ или немилаго гостя по-хорошему встрѣтить... Здѣсь, если можно такъ выразиться, вѣжливость религіозная только, внѣшность, обрядъ...

209

Хорошо и это извнѣ, объективно, а внутри, субъективно, отъ этого тошно, больно, томительно. Въ подлинномъ религіозномъ опытѣ непротивленіе злу связано съ противленіемъ добру (первые послѣдними будутъ, и послѣдніе первыми), самоотреченіе не столько въ стремленіи къ добру, сколько въ смиреніи передъ зломъ, сначала, во всякомъ случаѣ это послѣднее, а первоепотомъ, когда добудешь послѣднее. Отдаться голосу требовательной совѣсти легче, чѣмъ совѣститься самой этой совѣсти своей, царственно-непослушной, упрямой до мертвенной недвижности. Правда, частично Л. Н переживалъ такой опытъ, напримѣръ, когда въ „Такъ что же намъ дѣлать“ изобличалъ свои переживанія около статьи „О переписи“ и вообще когда изобличалъ свое раннее — своимъ же позднимъ. Но вотъ послѣдняго-то изгиба души Толстой все-же не дозналъ до конца, слишкомъ все-же „здоровый“ былъ человѣкъ, морально-сытый своимъ добромъ и своимъ тепломъ. Добро дѣлать легче же, чѣмъ со зломъ примириться, принять и простить его. Подвигъ смиренія не въ томъ, чтобы уйти отъ зла къ добру, а отъ соблазна добраго уйти къ смиренному непротивленію злому. Вѣдь для добра отвергнуть зло легче же, чѣмъ со зломъ примириться кротко и послушно. Безбожное отношеніе ко злу — всегдашній грѣхъ рационалистической морали, безотвѣтственнаго, религіозно-протестантскаго (въ широкомъ смыслѣ) хорошества.

Приходилось выбирать одно изъ двухъ: или принять то, что есть, что бываетъ, съ безотвѣтной послушностью, съ молитвенной покорностью, съ мудрымъ безволіемъ Божьяго раба отдаться этой самой неизбывной обыденности, обыкновенности жизни, ища мудростью, смиряющейся въ любви, прощеніи и примиреніи, живого ощущенія руки Водителя, касанія правящей десницы Господней, дающей силу, дающей правду, дающей смыслъ жизни... Или другое — добиваться того, чего не бываетъ, прать противъ рожна и даже до чуда...

И, въ концѣ-концовъ, поразительно — объективное, міровое безсиліе субъективно громаднаго подвига личной воли Толстого. И несмотря на то, что имя Льва Толстого побѣдило міръ, проповѣдь его, призывъ его, дѣло спасенія, какъ онъ дѣлалъ его, — не только не побѣдили, но и не убѣдили. Если на безрезультатность эту взглянуть прямо и безбоязненно, становится грустно до безконечности, за человѣчество грустно и страшно... Если и такой, какъ

210

онъ, не сдѣлалъ, если его, такого, не услышали, не послушали, то кто же еще сдѣлаетъ, кто можетъ пытаться дѣлать, кого услышатъ, послушаютъ...

И не потому безсильно слово Толстого, что оно не отъ міра сего. А потому безсильно, что слово это — человѣческое, здѣшнее слово. Все въ немъ отъ міра сего, и міръ не возненавидитъ, а обезсилитъ, обезплотитъ слово это. Дѣло спасенія у Толстого — дѣло спасенія здѣшней жизни, общей жизни безъиндивидуальнаго, имманентнаго безсмертія; эсхатологія его окрашена хотя блѣднымъ, безправнымъ, но все-же несомнѣннымъ имманентнымъ эвдемонизмомъ. И хотя въ крайнихъ точкахъ своихъ напряженныхъ усилій громадная Толстовская совѣсть, кажется, пробивается къ міру трансцендентному, однако въ раціоналистическомъ рисункѣ своемъ сознательно выявляется всегда все-же въ мысли о здѣшнемъ, земномъ, какою бы протестующей, отрицающей ни была она. Послѣднее религіозно-моральное усиліе совѣсти Толстого въ томъ,чтобы не быть самимъ собой, не быть индивидуально ни здѣсь, ни тамъ, не быть личностью, чтобы быть съ Богомъ. Умереть здѣсь не для того, чтобы во Христѣ Іисусѣ воскреснуть, а чтобы пріобщиться вѣчной жизни въ человѣчествѣ, жизни здѣсь же на землѣ, во всеобщемъ какомъ-то всечеловѣческомъ хорошествѣ. Необъятно-громадная личность, полагающая всѣ усилія могучей воли, усилія своей геніальной самости въ томъ, чтобы не быть личностью ни въ этой, ни въ той жизни, — уйти отъ себя и своего, — какая это ужасная трагедія личнаго самосознанія: спасти себя отъ себя...

И все это дѣло спасенія у Толстого, гигантская попытка его спастись — убѣжать отъ себя, преобразить грѣшное человѣчество въ счастливое вѣчное царство человѣческой правды, преобразить человѣческими же, личными, своимиусиліями; какъ бездейственна она, сколько тоски и отчаянія, смертной тоски и безысходнаго отчаянія несетъ она вѣрующимъ въ нее.

Мнѣ почему-то вспоминается разсказъ Глѣба Успенскаго „Голодная смерть“. Простой и страшный въ простотѣ своей разсказъ про бѣднаго крестьянскаго мальчика, сироту Ѳедюшку, выкинутаго разными ужасами біографіи своей въ Петербургъ и здѣсь, среди чужихъ и холодныхъ улицъ огромнаго Петербурга, среди чужихъ и холодныхъ людей, наивно пытающагося какъ-нибудь сказать объ