О религии Льва Толстого

179

жертву за грѣхи міра. Религія Л. Толстого хочетъ знать лишь Отца и не хочетъ знать Сына; Сынъ мѣшаетъ ему выполнить собственными силами законъ Отца. Л. Толстой послѣдовательно исповѣдуетъ религію закона, религію ветхозавѣтную. Религія благодати, религія новозавѣтная ему чужда и неизвѣстна. Ужъ скорѣе Толстой буддистъ, чѣмъ христіанинъ. Буддизмъ есть религія самоспасенія какъ и религія Толстого. Буддизмъ не знаетъ личности Бога, личности Спасителя и личности спасаемаго. Буддизмъ есть религія состраданія, а не любви. Многіе говорятъ, что Толстой истинный христіанинъ, и противопоставляютъ его лживымъ и лицемѣрнымъ христіанамъ, которыми полонъ міръ. Но существованіе лживыхъ и лицемѣрныхъ христіанъ, творящихъ дѣла ненависти вмѣсто дѣлъ любви, не оправдываетъ злоупотребленія словами, игры словами, порождающими ложь. Нельзя назвать христіаниномъ того, кому была чужда и отвратительна сама идея искупленія, сама нужда въ Спасителѣ, т. е. чужда и отвратительна была идея Христа. Такой вражды къ идеѣ искупленія, такого бичеванія ея, какъ безнравственной, не зналъ еще христіанскій міръ. Въ Л. Толстомъ ветхозавѣтная религія закона возстала противъ новозавѣтной религіи благодати, противъ тайны искупленія. Л. Толстой хотѣлъ превратить христіанство въ религію правила, закона, моральной заповѣди, т. е.

въ религію ветхозавѣтную, дохристіанскую, не вѣдающую благодати, въ религію не только не вѣдающую искупленія, но и не жаждующую искупленія, какъ жаждалъ его міръ языческій въ послѣдніе дни свои. Толстой говоритъ, что лучше было бы, если бы совсѣмъ не существовало христіанства какъ религіи искупленія и спасенія, что тогда легче было бы исполнить волю Отца. Всѣ религіи, по его мнѣнію, лучше религіи Христа — Сына Божьяго, такъ какъ всѣ онѣучатъ, какъ жить, даютъ законъ, правило, заповѣдь; религія же спасенія переноситъ все съ человѣка на Спасителя и на мистерію искупленія. Л. Толстой ненавидитъ церковные догматы потому, что хочетъ религіи самоспасенія какъ единственно-нравственной, единственно выполняющей волю Отца, Его законъ; догматы же эти говорятъ о спасеніи черезъ Спасителя, черезъ Его искупительную жертву. Для Толстого единоспасительны заповѣди Христа, выполняемыя человѣкомъ его собственными силами. Эти заповѣди и есть воля Отца. Самъ же Христосъ, сказавший о себѣ: „Я есмь путь, истина и жизнь“ —

180

Толстому совсѣмъ не нуженъ, онъ не только хочетъ обойтись безъ Христа-Спасителя, но считаетъ безнравственнымъ всякое обращеніе къ Спасителю, всякую помощь въ исполненіи воли Отца. Для него не существуетъ Сына, существуетъ только Отецъ, т. е. значитъ онъ весь въ Ветхомъ Завѣтѣ и не знаетъ Новаго Завѣта.

Л. Толстому кажется легкимъ исполнить до конца, собственными силами, законъ Отца потому, что онъ не чувствуетъ и не знаетъ зла и грѣха. Не вѣдаетъ ирраціональной стихіи зла и потому не нужно ему искупленіе, не хочетъ знать онъ Искупителя. На зло Толстой смотритъ раціоналистически, сократически, въ злѣ видитъ лишь незнаніе, лишь недостатокъ разумнаго сознанія, почти что недоразумѣніе; онъ отрицаетъ бездонную и ирраціональную тайну зла, связанную съ бездонной и ирраціональной тайной свободы. Сознавшій законъ добра по Толстому уже въ силу одного этого сознанія пожелаетъ его исполнить. Зло дѣлаетъ лишь лишенный сознанія. Зло коренится не въ ирраціональной волѣ и не въ ирраціональной свободѣ, а въ отсутствіи разумнаго сознанія, въ невѣдѣніи. Нельзя дѣлать зло, если знаешь, что такое добро. Человѣческая природа естественно благостна, безгрѣшна и дѣлаетъ зло лишь по невѣдѣнію закона. Добро есть разумное. Это особенно подчеркиваетъ Толстой. Зло дѣлать глупо, нѣтъ расчета дѣлать зло, лишь добро ведетъ къ жизненному благополучію, къ счастью. Ясно, что на добро и зло Толстой смотритъ такъ, какъ смотрѣлъ Сократъ, т. е. раціоналистически, отождествляя добро съ разумнымъ, а зло съ неразумнымъ. Разумное сознаніе закона, даннаго Отцомъ, приведетъ къ окончательному торжеству добра и устраненію зла. Легко и радостно произойдетъ это, собственными силами человѣка совершится. Л.

Толстой, какъ никто, бичуетъ зло и ложь жизни и призываетъ къ моральному максимализму, къ немедленному и окончательному осуществленію добра во всемъ. Но его моральный максимализмъ въ отношеніи къ жизни именно и связанъ съ невѣдѣніемъ зла. Онъ съ наивностью, заключающей въ себѣ геніальный гипнозъ, не хочетъ знать силу зла, трудность его преодолѣнія, ирраціональную трагедію, съ нимъ связанную. На поверхностный взглядъ можетъ показаться, что именно Л. Толстой лучше другихъ видѣлъ зло жизни, глубже другихъ вскрывалъ его. Но это обманъ зрѣнія. Толстой видѣлъ, что люди не исполняютъ воли

181

Отца, пославшаго ихъ въ жизнь, ему люди представлялись ходящими во тьмѣ, такъ какъ они живутъ по закону міра, а не по закону Отца, Котораго не сознаютъ; люди казались ему неразумными и безумными. Но зла онъ никакого не видѣлъ. Если бы онъ увидѣлъ зло и постигъ тайну его, то онъ никогда бы уже не сказалъ, что легко исполнить до конца волю Отца природными силами человѣка, что добро можно побѣдить безъ искупленія зла. Толстой не видѣлъ грѣха, грѣхъ былъ для него лишь незнаніемъ, лишь слабостью разумнаго сознанія закона Отца. Не зналъ грѣха, не зналъ и искупленія. Отъ наивнаго невѣдѣнія зла и грѣха проистекаетъ и толстовское отрицаніе тяготы всемірной исторіи, толстовскій максимализмъ. Тутъ мы вновь приходимъ къ тому, что уже говорили, съ чего начали. Л. Толстой не видитъ зла и грѣха потому, что не видитъ личности. Сознаніе зла и грѣха связано съ сознаніемъ личности, и самость личности сознается въ связи съ сознаніемъ зла и грѣха, въ связи съ противленіемъ личности природнымъ стихіямъ, съ постановкой границъ. Отсутствіе личнаго самосознанія въ Толстомъ и есть въ немъ отсутствіе сознанія зла и грѣха. Онъ не знаетъ трагедіи личности — трагедіи зла и грѣха. Зло непобѣдимо сознаніемъ, разумомъ, оно бездонно глубоко заложено въ человѣкѣ. Человѣческая природа не добрая, а падшая природа, человѣческій разумъ — падшій разумъ. Нужна мистерія искупленія, чтобы зло было побѣждено.

А у Толстого былъ какой-то натуралистическій оптимизмъ.

Л. Толстой, бунтующій противъ всего общества, противъ всей культуры, пришелъ къ крайнему оптимизму, отрицающему испорченность и грѣховность природы. Толстой вѣритъ, что Богъ самъ осуществляетъ добро въ мірѣ и что только не нужно противиться Его волѣ. Все естественное — доброе. Въ этомъ Толстой приближается къ Жанъ Жаку Руссо и къ ученію XVIII вѣка объ естественномъ состояніи. Толстовское ученіе о непротивленіи злу связано съ ученіемъ объ естественномъ состояніи какъ добромъ и божественномъ. Не противься злу, и добро само осуществится безъ твоей активности, будетъ естественное состояніе, въ которомъ непосредственно осуществляется божественная воля, высшій законъ жизни, который и есть Богъ. Ученіе Л. Толстого о Богѣ есть особая форма пантеизма, для котораго не существуетъ личности Бога, какъ не существуетъ личности человѣка и вообще никакой

182

личности. У Толстого Богъ не существо, а законъ, разлитое во всемъ божественное начало. Для него такъ же не существуетъ личнаго Бога, какъ не существуетъ личнаго безсмертія. Его пантеистическое сознаніе не допускаетъ существованія двухъ міровъ — міра природнаго, — имманентнаго и міра божественнаго, — трансцендентнаго. Такое пантеистическое сознаніе предполагаетъ, что добро, т. е. божественный законъ жизни, осуществляется природно-имманентнымъ путемъ, безъ благодати, безъ вхожденія трансцендентнаго въ этотъ міръ. Толстовскій пантеизмъ смѣшиваетъ Бога съ душой міра. Но пантеизмъ его не выдержанъ и временами пріобрѣтаетъ привкусъ деизма. Вѣдь Богъ, Который даетъ законъ жизни, заповѣдь и не даетъ благодати, помощи, есть мертвый Богъ деизма. У Толстого было могучее богочувствованіе, но слабое богосознаніе, онъ стихійно пребываетъ въ Отчей Ѵпостаси, но безъ Логоса. Подобно тому, какъ Л. Толстой вѣритъ въ благостность естественнаго состоянія и въ осуществимость добра силами природными, въ которыхъ дѣйствуетъ сама божественная воля, онъ вѣритъ и въ непогрѣшимость, безошибочность естественнаго разума. Онъ не видитъ паденія разума. Разумъ для него безгрѣшенъ. Онъ не знаетъ, что есть разумъ, отпавшій отъ Разума Божественнаго, и есть разумъ, соединенный съ Разумомъ Божественнымъ. Толстой держится за наивный, естественный раціонализмъ.