Страница 38 из 63
151
зубы: чѣмъ опредѣленнѣй были его слова, тѣмъ неопредѣленнѣй становилось ихъ питающее молчаніе.
Не всегда толстовскія проповѣди возникали предъ нами въ видѣ каталога прописей. Изумляетъ насъ подчасъ полное косноязычіе проповѣдника, краснорѣчивѣйшаго художника слова. Косноязычіе это впослѣдствіи переходитъ въ опредѣленность прописей: это знакъ того, что молчащій предъ нами художникъ научился владѣть своимъ насильственнымъ творческимъ молчаніемъ. Наконецъ прописи переходятъ въ краснорѣчивую нѣмоту пресловутаго „Круга Чтенія“. Намъ ясно до очевидности, какъ могла у Толстого явиться мысль составленія этого „Круга“: обнаживъ корень — идею своего художественнаго творчества отъ будто бы ему ненужныхъ цвѣтовъ, лепестковъ, составляющихъ индивидуальную властность его, какъ художника слова, Толстой увидѣлъ предъ собой не себя самого, но лишь схему идеи; но ему хотѣлось видѣть несхему, а квинтъ-эссенцію. Схема идей толстовскаго творчества далѣе оказалась схемой вообще ряда подобныхъ идей, индивидуально высказанныхъ уже великими мудрецами всѣхъ временъ и народовъ. Силу этого индивидуальнаго высказыванья очевидно сознавалъ Толстой у другихъ; а свое безсиліе высказаться внѣ данныхъ художественной индивидульности лишь смутно предчувствовалъ; и, предчувствуя неплѣнительность своихъ прописей, принялся старательно убирать эти прописи чужими цвѣтами великій художникъ слова.
На безцѣльно торчащій подъ солнцемъ засыхающій творческій корень надѣвалъ гирлянды чужихъ цвѣтовъ (свои цвѣты Толстой предварительно старательно оборвалъ). Но чужіе цвѣты, оторванные отъ питающаго ихъ корня, праздно завяли на не питающемъ корнѣ толстовскихъ проповѣдей. Необходимость прибрать свои голыя прописи афоризмами изъ Конфуція, Будды и Шопенгауэра есть кризисъ послѣднихъ десятилѣтій Толстого. Кризисъ этотъ заключается въ томъ, что Толстой не могъ не увидѣть своей ошибки какъ проповѣдника. И желая исправить эту ошибку, проповѣдникъ Толстой замолчалъ, задавленный „Кругомъ Чтенія“.
„Кругъ Чтенія“ оказался не солнечнымъ кругомъ; онъ оказался кругомъ солнца, зарисованнымъ на бумагѣ: а такой кругъ — просто геометрическая фигура, и наивно въ ней видѣть крону свѣтлыхъ лучей. Но когда Толстой составлялъ этотъ „Кругъ“ (зарисовывалъ солнце карандашемъ на бумагѣ), вѣроятно ему видѣлась
152
галлюцинація солнечнаго луча, исходящая изъ прозаической окружности имъ выводимой фигуры.
Такъ ошиблись друзья Льва Толстого, видящіе центръ его жизни въ проповѣдяхъ, облетающихъ земной шаръ изъ „Ясной Поляны“. „Кругъ Чтенія“ есть квинтъ-эссенція всѣхъ этихъ проповѣдей: между тѣмъ „Кругъ Чтенія“ есть молчаніе самого Толстого, молчаливое признаніе кризиса своей проповѣднической индивидуальности. Началъ Толстой съ того, что онъ, Левъ Толстой, скажетъ намъ свое, толстовское слово о правдѣ жизни; послѣ же онъ сталъ ссылаться на другихъ: въ этихъ ссылкахъ въ концѣ-концовъ растворился Толстой-проповѣдникъ. — „Левъ Николаевичъ, что вы думаете о томъ-то“, раздавались возгласы со всѣхъ пяти частей свѣта. И въ отвѣтъ раздавалось неизмѣнное изъ „Ясной Поляны“: „Будда говоритъ, Конфуцій говоритъ, Шопенгауэръ говоритъ... Говорилъ... даже Генри Джорджъ! Говорили... мальчишки школьники, говорилъ крестьянинъ такой-то. Поученія Толстого часто сводились къ рекомендаціи мыслей неизвѣстнаго міру крестьянскаго генія. Многіе изъ этихъ „устъ“ Толстого появлялись на страницахъ толстыхъ и тонкихъ журналовъ. Такъ Толстой-проповѣдникъ смѣнился десятками, Толстымъ патентованныхъ, мужичковъ, каявшихся интеллигентовъ, студентовъ, сектантовъ. „Кругъ Чтенія“ расширялся въ кругъ говорившихъ лицъ. А Толстой усердно комментировалъ этотъ блѣдный говоръ о томъ, почему земной шаръ не правъ, развивая науку, искусство, культуру и государство. Наконецъ этотъ кругъ говорящихъ лицъ начиналъ строить поселки.
Но въ поселкахъ тѣхъ не поселялся Толстой. Онъ продолжалъ комментировать свои и чужія мысли.
Явно, что проповѣдникъ въ немъ замолчалъ.
Средства художественной изобразительности называли не разъ бабочками. Опредѣленіе Фета, какъ поэта бабочекъ, скомпрометировало надолго Музу поэта въ глазахъ русскаго общества, занятого чѣмъ угодно (хоть чисткой картофеля), но не легкомысленнымъ собираніемъ мотыльковъ. Легкомысленность же порхающихъ мотыльковъ искусства вовсе не столь легкомысленна; наоборотъ, она плодотворна: оплодотворяющую пыльцу переносятъ на цвѣтки легкомысленные мотыльки, привлеченные яркостью лепестковъ и ихъ ароматомъ; мотылекъ, лепестокъ и цвѣточное благовоніе искусства есть условіе созрѣванія будущаго плода, падающаго на
153
землю многими сѣменами. Не будь лепестковъ, мотыльковъ и цвѣточнаго благовонія, многія правды, скрытыя въ сѣменахъ, не скрѣпили бы землю родины нашей идейнымъ корнемъ. Въ отрицаніи средствъ художественной изобразительности часто сказывается только узкая близорукость.
Въ безыдейныхъ мотылькахъ и цвѣткахъ толстовскаго творчества заключены потенціалы нравственныхъ и религіозныхъ идей, многообразно осознаваемыхъ. А въ толстовскихъ проповѣдяхъ — сухой и далеко не полный лишь перечень все тѣхъ же идей: этотъ сухой и неполный перечень у поклонниковъ проповѣднической дѣятельности Толстого принимаетъ отталкивающую форму каталога. Самъ Толстой достаточно защищенъ отъ толстовства хотя бы своимъ „Кругомъ“. „Кругъ Чтенія“ Толстого въ этомъ смыслѣ не только геометрическая фигура, но и кругъ щита, образованнаго молчаніемъ Толстого тамъ, гдѣ толстовство сотрясало основы стараго міра краснорѣчивой своей, но пустой.... болтовней.
Мы коснулись двухъ сторонъ дѣятельности великаго русскаго писателя, двухъ половинъ его раздвоенной души: это раздвоеніе является и вовсе разорванностью въ двухъ, взаимно враждебныхъ, станахъ поклонниковъ его личности.
Одинъ станъ утверждаетъ значеніе Толстого-художника, — но Толстой не только художникъ. Другой станъ утверждаетъ проповѣдника Толстого; но и этотъ станъ по существу не правъ: Толстой не только проповѣдникъ.
Ни проповѣдникъ, ни художникъ... Кто же Толстой?
Онъ или ни то, ни другое, или то и другое вмѣстѣ. Въ первомъ случаѣ творческое безсиліе, являющееся результатомъ слабости воли, обезцѣниваетъ смыслъ всей дѣятельности Толстого. И великій Толстой только... великій неудачникъ. Во второмъ случаѣ Толстой — явленіе небывалое въ новой исторіи, ибо онъ нарушаетъ всѣ градаціи цѣнностей; между тѣмъ лишь въ этихъ опредѣленныхъ предѣлахъ та или иная дѣятельность человѣка имѣетъ смыслъ.
Если бы явились безумцы, отрицающіе огульно великое значеніе Льва Толстого въ исторіи развитія нашего общества, общество это отвѣтило бы презрительнымъ молчаніемъ по ихъ адресу. А между тѣмъ въ этомъ презрѣніи сказалась бы несправедливость. Отрицать смыслъ всей дѣятельности Толстого они имѣли бы нѣкоторое реальное право.
154
Всякое творчество требуетъ воплощенія; ростъ человѣческой личности осознается окружающею средой по плодамъ этого роста. А такими плодами и являются творческіе продукты. Мѣриломъ оцѣнки всякихъ произведеній творчества есть гармонія формы съ содержаніемъ ихъ творящей души. Всякое произведеніе творчества есть содержаніе, данное въ законченной формѣ. Чѣмъ законченнѣй форма, тѣмъ яснѣе ея содержаніе. Болѣе того: форма художественнаго произведенія есть насквозь воплощенное содержаніе; только при такомъ пониманіи формы углубляется для насъ парадоксъ, будто смыслъ произведеній искусства въ формѣ и только въ формѣ. Умѣніе воплотить въ словѣ полноту насъ волнующихъ содержаній — значитъ овладѣть самимъ содержаніемъ: не найдя формы выраженія извѣстной стадіи внутренняго развитія, нельзя говорить о преодолѣніи этой стадіи во имя слѣдующей, болѣе глубокой и содержательной. Погружаясь въ невыразимую глубину нашей личности, мы всѣ геніальны болѣе или менѣе: геніальность, присущая всѣмъ намъ, есть попросту неразложимый индивидуализмъ всякой личности. То, чѣмъ Петръ отличается отъ всѣхъ Петровъ въ мірѣ, есть потенціально данная геніальность Петра. Въ этомъ смыслѣ мы всѣ геніи.
Геніальность въ наукѣ, искусствѣ, общественной дѣятельности есть геніальность иного рода; это, такъ сказать, производная геніальность: она связана съ отчетливымъ выраженіемъ въ словѣ, въ формулѣ, въ жестѣ дѣятельности. Отчетливо осознать въ себѣ то, чѣмъ я отличаюсь отъ всѣхъ существъ меня окружающаго міра, расположить матеріалъ звуковъ, красокъ, формулъ, жестовъ и словъ такъ, чтобы ирраціональное дно моего индивидуализма стало нормой построенія моего собственнаго міра — вотъ задача генія творца: индивидуальнѣйшее и послѣднее въ немъ становится универсальнымъ первоначаломъ имъ созданнаго міра. Разъ воплощенъ въ твореніи этотъ міръ, разрывается дно личности творящаго: индивидуальнѣйшая точка его личности, объективированная въ искусствѣ, становится наименѣе индивидуальной частью въ немъ сызнова осознаннаго индивидуума. Такъ опять начинается періодъ творческихъ исканій, пока и онъ не завершится побѣдой надъ индивидуальнѣйшимъ.