Страница 18 из 63
Два коренныхъ требованія лежатъ въ основѣ всякаго религіознаго сознанія. Оно покоится на вѣрѣ въ Бога, какъ вѣчную, неподвижную основу всего: это значитъ, что Богъ въ Существѣ
68
своемъ безконечно выше нашихъ тревогъ, радостей и страданій. Съ другой стороны всякое религіозное сознаніе предполагаетъ, что нѣтъ ничего дѣйствительнаго, что бы не имѣло отношенія къ Богу, что Богъ есть смыслъ всего, что есть, а, стало быть, и всего относительнаго, конечнаго, временнаго. Однимъ словомъ, вѣра въ Бога какъ Абсолютное непремѣнно предполагаетъ, что Онъ находится въ двоякомъ отношеніи къ намъ и къ нашей дѣйствительности. Онъ одновременно и безконечно далекъ отъ насъ и безконечно къ намъ близокъ, безконечно возвышенъ надъ нами и вмѣстѣ съ тѣмъ живетъ въ насъ, участвуетъ въ нашихъ мукахъ и радостяхъ, свободно ограничиваетъ себя ради насъ и свободно преодолѣваетъ эти границы, претворяя наши страданія въ радости и наше несовершенство въ полноту.
Смыслъ всего становящагося — въ этомъ ростѣ Царствія Божія, въ этомъ постепенномъ преодолѣніи границъ „зерна горчичнаго“. Съ этой точки зрѣнія кажущіяся противорѣчія въ отношеніи Библіи и Евангелія къ государству разрѣшаются сами собою. Тутъ мы имѣемъ одно изъ тѣхъ неебходимыхъ самоограниченій во времени Слова Божія, которыя оправдываются вѣчною цѣлью Царствія Божія. Съ одной стороны несовершенство натуральнаго человѣчества дѣлаетъ для Христа необходимымъ отказъ отъ царства: но съ другой стороны и для этой внѣбожественной дѣйствительности Царство Божіе является цѣлью; поэтому съ религіозной точки зрѣнія далеко не все равно, какой въ ней водворится порядокъ, правильное ли государство, которое ограничитъ междоусобія и обезпечитъ возможность мирнаго общенія людей, или же дикое своеволіе, оргія взаимнаго истребленія.
Въ концѣ временъ восторжествуетъ добро всецѣлое и полное: тогда зло не будетъ противолежать добру, какъ внѣшняя граница: въ этой внутренней и вмѣстѣ внѣшней побѣдѣ и заключается идеалъ Царствія Божія. Та смѣшанная дѣйствительность, гдѣ зло сосуществуетъ съ добромъ, еще не есть Царствіе Божіе. Но для послѣдняго не безразлично, что дѣлается у его преддверія, приприближается ли къ нему та среда, гдѣ ему надлежитъ расти. Съ христіанской точки зрѣнія неизмѣримо лучше то состояніе человѣчества, гдѣ зло сдержано хотя бы внѣшней силой, матеріальными, вещественными преградами, нежели то, гдѣ господство зла безгранично и не сдержано ничѣмъ. Вотъ почему Самуилъ благословилъ
69
царя Израильскаго, и самъ Христосъ велѣлъ христіанамъ платить кесарю тотъ динарій, на который содержались римскіе легіоны.
Евангеліе цѣнитъ государство не какъ возможную часть Царствія Божія, а какъ ступень, ведущую къ нему въ историческомъ процессѣ. Кто хочетъ, чтобы человѣческая жизнь когда-нибудь претворилась въ рай, тотъ долженъ благословлять ту силу, хотя бы и внѣшнюю, которая, говоря словами Соловьева, до времени мѣшаетъ міру превратиться въ адъ. Въ извѣстномъ видѣніи Іакова путь къ царствію небесному явился въ видѣ лѣстницы между небомъ и землею. Ложный максимализмъ нашего времени съ мнимо религіозной точки зрѣнія отвергаетъ посредствующія и низшія ступени этой лѣстницы во имя ея вершины; это значитъ во имя христіанскаго идеала отвергать христіанскій путь; такъ поступаетъмаксимализмъ не христіанскій, а безпутный.
Въ настоящее время встрѣчаются иногда христіане, которые во имя формулы — „или все, или ничего“ съ презрѣніемъ относятся ко всему относительному, въ томъ числѣ и къ государству. Это — точка зрѣнія тѣхъ, кто хочетъ быть болѣе христіанами, чѣмъ самъ Христосъ. — Не таково религіозное отношеніе къ дѣйствительности. Съ одной стороны оно выражается въ идеальномъ призывѣ — „будьте совершенны, какъ Отецъ Вашъ Небесный“; съ другой стороны, съ точки зрѣнія этого идеала безусловнаго совершенства, должно цѣнить всякое, даже относительное усовершенствованіе. Одинъ и тотъ же евангельскій духъ выразился и въ признаніи дѣвственной жизни высшею ступенью личной добродѣтели и въ благословленіи брака въ Канѣ Галилейской. Тотъ же Христосъ признаетъ недостойнымъ Себя человѣка, который ради Него не откажется отъ отца и матери, и благословляетъ семейное начало. Это значитъ, что по пути къ совершенству есть высшія и низшія ступени. Кто вѣритъ въ путь Христовъ, тотъ не долженъ отрицать ни тѣ, ни другія. Признаніе относительныхъцѣнностей не только не противорѣчитъ религіозному идеалу, но прямо имъ требуется. Если совершенное Богоявленіе составляетъ действительный конецъ мірового процесса, то этимъ оправданъ весь процессъ — и несовершенное его начало и отдѣльныя относительныя его стадіи. Тѣмъ самымъ оправдано и государство.
Христіанскою должна быть признана не та точка зрѣнія, которая требуетъ немедленнаго
70
его упраздненія, а та, которая считается съ несовершенствомъ человѣческаго рода, а потому воздаетъ „кесарево кесареви“. Вопреки брандовской формулѣ „или все, или ничего“, съ христіанской точки зрѣнія „что-нибудь“ всегда лучше, чѣмъ „ничего“. Если одинъ всемогущій Богъ можетъ быть всѣмъ, то отсюда не слѣдуетъ, чтобы человѣку было дозволительно быть ничѣмъ; если онъ не въ силахъ быть святымъ, то это не значитъ, чтобы ему не стоило быть добрымъ гражданиномъ.
Такимъ образомъ мы получаемъ нѣкоторый отвѣтъ на вопросъ, поставленный въ началѣ этого чтенія. Отношеніе къ государству съ религіозной точки зрѣнія не должно быть ни теократическимъ, ни анархическимъ. Соловьевъ въ своемъ утвержденіи святой государственности такъ же не правъ, какъ и Толстой въ своемъ отрицаніи государства. Государство — не болѣе какъ форма существованія натуральнаго, непреображеннаго человѣчества, и въ этомъ качествѣ ему принадлежитъ нѣкоторая относительная цѣнность.
Но этимъ, однако, еще не разрѣшается окончательно задача, поставленная споромъ Соловьева и Толстого: ибо цѣнность государства нуждается въ болѣе близкомъ и точномъ опредѣленіи. Мы должны уяснить себѣ его мѣсто и назначеніе въ христіанскомъ обществѣ.
По этому поводу мы находимъ рядъ замѣчательныхъ мыслей въ „Трехъ разговорахъ“, т. е. именно въ томъ предсмертномъ произведеніи Соловьева, въ которомъ онъ окончательно отказался отъ прежней своей теократической точки зрѣнія. Замѣчательно, что здѣсь, въ своей апологіи государства, противъ Толстого Соловьевъ становится на свѣтскую гуманитарную точку зрѣнія. Характерно, что самая рѣчь въ защиту государства влагается Соловьевымъ въ уста не представителю религіознаго идеала — г-ну Z, а свѣтскому „Политику“, дипломату, который съ своей исключительно гуманитарной точки зрѣнія относится къ религіи отрицательно. Онъ оправдываетъ государство аргументами чисто натуралистическими, — естественной необходимостью, — невозможностью безъ него устроить человѣческое общежитіе[20]. И Соловьевъ въ своемъ предисловіи
71
признаетъ „относительную правду“ такого взгляда. Въ „Трехъ разговорахъ“ онъ учитъ, что государство вообще есть область относительной правды и что за предѣлами относительнаго кончается его задача. Его назначеніе — не въ томъ, чтобы быть земнымъ явленіемъ безусловнаго, хотя бы и явленіемъ неполнымъ, частичнымъ, а въ томъ, чтобы осуществить „предварительныя условія проявления“ высшей безусловной истины. Для этого оно должно частью истреблять мечомъ тѣвнѣшнія проявленія зла, которыя доступны ударамъ вещественнаго оружія; частью же оно должно послужить общей культурной средой, гдѣ до времени должны совмѣстно развиваться какъ добрыя, такъ и злыя историческія силы[21]. Замѣчательно, что именно въ организации этой смѣшанной среды и въ обезпеченіи мира между ея составными частями „Три разговора“ видятъ высшее, что можетъ дать государство; „Политикъ“, который такъ понимаетъ его задачу, тутъ же присовокупляетъ, что онъ считаетъ дѣло созиданія государства „завершеннымъ въ общихъ чертахъ“[22]. Это заявленіе остается безъ возраженій со стороны представителя безусловной религіозной точки зрѣнія и, стало быть, выражаетъ взглядъ самого Соловьева. Но это еще не все. Мысль „Трехъ разговоровъ“ вообще заключается въ томъ, что задача государства — въ осуществленіи временнаго перемирія между добрыми и злыми историческими силами.