Страница 13 из 63
48
рѣшенная въ пантеистическомъ смыслѣ, не будетъ тревожить меня. Но если мнѣ дорого другое существо, то дорого въ немъ не то безличное, общечеловѣческое, что есть въ немъ, а оно все цѣликомъ, во всей неуловимой, неизъяснимой прелести своей индивидуальности, во всей зовущей тайнѣ своей своеобразной, единственной и неповторимой личности. Сердце мое съ неискоренимой мистической устойчивостью тоскуетъ именно объ индивидуальномъ безсмертіи, именно о воскресеніи полнаго человѣка, и до чего же нужно было быть погруженнымъ въ себя, въ свою душевную жизнь, чтобы писать, какъ это писалъ Толстой, что воскресеніе плоти есть грубое, дикое представленіе! До кого дошла эта дивная вѣсть, драгоцѣннѣйшее обѣщаніе Спасителя, тотъ пойметъ его правду по той мистической тоскѣ о вѣчной жизни, которая загорается въ насъ неугасимымъ огнемъ при смерти дорогого и близкаго намъ существа.
Ученіе объ индивидуальномъ безсмертіи, о воскресеніи плоти — это дивное Откровеніе, наполняющее невыразимой радостью насъ всѣхъ, когда слышимъ мы ликующее „Христосъ Воскресъ“! — есть неизъяснимо глубокое ученіе. Въ немъ ключъ ко всей метафизикѣ міра, въ немъ разрѣшеніе всѣхъ проблемъ, — и какой поэтому бѣдностью мистической жизни, бѣдностью философскаго чутья вѣетъ съ тѣхъ страницъ Толстого, гдѣ онъ, правда не безъ вздоховъ грусти, отказывается отъ вѣсти о воскресеніи плоти! Признать его Толстой не могъ потому, что оно не было, да и не могло быть пережито въ его мистическомъ опытѣ, — и хотя есть много, много данныхъ въ защиту индивидуальнаго безсмертія, но какъ живой фактъ оно раскрывается лишь въ церковномъ общеніи: воскресеніе плоти есть Откровеніе, а живая реальность его усвоивается лишь живущими въ Церкви (вспомните: „Воскресеніе Христово видѣвше...“).
Толстой въ сущности не разъ сознавалъ, что отрицать индивидуальное безсмертіе нѣтъ основанія, но и признать его ему мѣшало — да простится это слово о покойномъ — гордость, нежелание отказаться отъ узости и внять Откровенію. Если къ этому присоединить односторонность его мистической жизни, мало дававшей мѣста голосу сердца, то будетъ понятно, что единственная позиція, на которую могъ стать Толстой, когда въ немъ заколебался пантеистическій взглядъ на человѣка, былъ агностицизмъ. Уже въ превосходныхъ
49
страницахъ въ трактатѣ „О жизни“, Толстой, показывая, что истинная индивидуальность выступаетъ въ разумномъ „я“, даетъ намъ такую характеристику этого разумнаго „я“, которая совершенно невмѣстима въ рамки пантеизма, а неизбѣжно ведетъ къ утвержденію метафизической стойкости индивидуальности, къ философскому плюрализму. Вѣдь характеристика „я“, какъ неповторимаго своеобразія, какъ особеннаго отношенія къ міру, рисуетъ намъ разумную жизнь не въ ея общечеловѣческой сторонѣ, а именно въ ея индивидуальной основѣ. Конечно, этимъ мыслямъ, а не мистическимъ запросамъ чувства, почти нигдѣ не выраженнымъ, нужно приписать то, что Толстой, утверждавшій тождество Бога и разумнаго я, потомъ переходитъ къ агностицизму. „Человѣкъ не можетъ (!) не спрашивать, пишетъ Толстой, критикуя самого себя, для чего Богъ, существо духовное, единое и нераздѣльное, заключилъ себя въ отдѣльныя существа и въ тѣло отдѣльнаго человѣка?“ Это возраженіе противъ пантеизма, которое еще Платонъ развилъ въ глубокомысленную богословскую концепцію, Толстой разрѣшаетъ ссылкой на непостижимость высшей воли. Впрочемъ въ другомъ мѣстѣ („Христіанское ученіе“, стр. 18) онъ пытается метафизически обосновать „раздѣленіе Бога“ (довольно часто встрѣчающееся выраженіе у Толстого) тѣмъ, что лишь такимъ образомъ возможно самосознаніе.
Замѣтимъ только, что проблема самосознанія Бога была разработана еще Аристотелемъ, — и лишь слабостью философскаго дарованія можно объяснить шаткость этого пункта въ системѣ Толстого. Часто кажется при чтеніи богословскихъ трактатовъ Толстого, что онъ никогда не умѣлъ подняться до послѣдовательнаго и яснаго мышленія и лишь формулировалъ тѣ (часто противорѣчивыя) переживанія, которыя онъ имѣлъ... Вѣдь если „раздѣленіе“ Единаго Бога дѣлаетъ возможнымъ самосознаніе Его, — то не слѣдуетъ ли отсюда вѣчность этого раздробленія Бога на отдѣльныя существа? И вотъ въ той же главѣ читаемъ мы строки, какъ будто выражающія именно эту мысль: „наша любовь къ тому, что доступно намъ, говоритъ Толстой, составитъ въ будущей жизни одно цѣлое существо, которое будетъ близко намъ какъ наше собственное тѣло“. Кто это „мы“, которымъ новый коллективный организмъ будетъ близокъ, не берусь рѣшать; индивидуальное ли я (равное въ то же время Богу), или нѣтъ, не знаю, — но не защищаетъ ли
50
эта мысль (комментирующая, по Толстому, глубокія слова Спасителя: „у Отца вашего обителей много“) философскій плюрализмъ?
И все же послѣдняго шага Толстой не рѣшается сдѣлать. Признать вѣчность индивидуальности, которая даже, какъ мы видѣли, отчасти и постулируется имъ, Толстой потому не могъ, что заранѣе отвергъ вѣсть Спасителя о воскресеніи.
Пусть обратится читатель къ попыткамъ Толстого отстоять свое отрицаніе воскресенія, оставаясь на почвѣ Евангелія; пусть вдумается въ то разложеніе пантеизма и переходъ къ философскому плюрализму, который мы только что видѣли, и чѣмъ инымъ, какъ нерѣшительностью мысли и упорствомъ чувства, объяснитъ онъ отношеніе Толстого къ проблемѣ личнаго безсмертія и воскресенія плоти? И какой уступкой, — послѣ трактатовъ „Въ чемъ моя вѣра“, „Критика догматич. богословія“, — покажутся ему тѣ строки, которыми заканчивается „Христіанское ученіе“, и которыя дышатъ агностицизмомъ. „Будетъ ли божественная сущность и послѣ смерти продолжать дѣйствовать въ раздѣльности?“ спрашиваетъ онъ, и отвѣчаетъ: „достовѣрнаго объ этомъ мы ничего не знаемъ“... Да, не дошла до сердца Толстого вѣсть Евангелія!
Разложеніе пантеизма обнаруживается у Толстого не только защитой вѣчности индивидуальности, но и въ другомъ еще направленіи. Поглощая личность, растворяя индивидуальное въ универсальномъ, пантеизмъ отказываетъ Богу въ личномъ существованіи. Мы уже указывали замѣчаніе Толстого, рѣшительно необъяснимое, что признаніе Бога личностью было бы ограниченіемъ. Но и у самого Толстого были яркія переживанія, о которыхъ онъ говоритъ, что чувствовалъ Бога какъ Существо. Соединимо ли это съ пантеизмомъ?
————
Пантеистическій мистицизмъ, которымъ началъ Толстой какъ богословъ, является одной изъ неизбѣжныхъ формъ, въ которыя отливается естественный религіозный опытъ, — особенно тѣхъ, кто въ своей мистической жизни живетъ лишь запросами ума. И невозможно отрицать относительную правду пантеистическаго мистицизма: міръ дѣйствительно есть твореніе Божіе, и въ немъ для проникающаго взора всегда просвѣчиваетъ Божіе сіяніе. Но въ мірѣ такъ же изначально, вѣчно и индивидуальное: Божество Единое,
51
и въ то же время Троичное, являетъ намъ ту же тайну неизслѣдимаго сплетенія универсальнаго и индивидуальнаго, общаго и личнаго, какую мы находимъ и въ душѣ человѣческой. Тайна собственной индивидуальности проходитъ для многихъ незамѣченной, — и, глухіе къ собственной душевной жизни, они не воспринимаютъ и Откровенія о началѣиндивидуальности въ сферѣ Высшей реальности. Не случайно поэтому то, что Толстой прошелъ не только мимо тайны индивидуальности въ человѣкѣ, но и мимо Откровенія о Троицѣ...
Оторвавъ въ человѣкѣ высшую жизнь отъ потока душевныхъ явленій, Толстой ограничилъ безсмертіе лишь этой высшей сферой, — и отрицаніе индивидуальнаго безсмертія было для него совершенно неизбѣжнымъ логическимъ выводомъ. Даже ученія о переселеніи душъ, — этой единственной, хотя и неудачной попытки внѣцерковной мысли отстоять стойкость индивидуальности, — не могъ принять Толстой (см. „Христіанское ученіе“, стр. 100), такъ какъ оно приписываетъ индивидуальности безсмертіе. Но не самъ ли Толстой такъ хорошо показалъ, что истинный смыслъ индивидуальности раскрывается именно въ разумномъ „я“? Не самъ ли онъ, забывъ свое ученіе объ исчезновеніи личности въ Богѣ, подъ конецъ сознался въ томъ, что судьба начала индивидуальности загадочна?
Агностицизмъ, которымъ кончилъ Толстой, есть безпощадный и безповоротный приговоръ его собственной религіозной системѣ. Правда, Толстой самъ сознается, что его ученіе о безсмертіи въ насъ нравственно-разумнаго „я“ — „малое“, — но отвѣчаетъ ли оно въ сущности на тотъ вопросъ, съ котораго началъ Толстой? Устанавливаетъ ли оно связь конечнаго съ безконечнымъ, личности съ Богомъ? Нѣтъ, нѣтъ! Трагедія личности, та ея тоска объ осмысленномъ существованіи, то ея стремленіе къ вѣчности, которыми началась религіозная жизнь Толстого, не находятъ себѣ разрѣшенія въ религіозной системѣ Толстого. Жажда безсмертія, возникающая въ предѣлахъ личности, для того только и просыпается, по Толстому, въ насъ, чтобы мы вышли за предѣлы личности; она манитъ къ себѣ, она волнуетъ личность лишь для того, чтобы сердце наше, съ разбитыми надеждами на личное безсмертіе, навсегда отвернулось отъ любви ко всему личному, индивидуальному, чтобы научилось оно любить лишь Бога въ мірѣ и