Страница 2 из 7
И вот теперь всякое воспоминание о смерти — повод для нас смертных к скорби о том, как это случилось, что мы сделались тленными, нетленный образ носившие и вдохновением божественным бессмертную приимше душу. Како же преступихом Божия повеления? Како, снедь жизни оставивше, ядохом снедь — ходатаицу горькия смерти? Како прельщени лишихомся жизни божественныя [45]. Теперь, кая житейская сладоть бывает печали непричастна... единым мгновением и вся сия смерть приемлет [46]. Теперь вместо блаженной вечности — разлучение души от тела, ад и погибель, привеременная (кратковременная) жизнь, сень непостоянная (тень, скоро исчезающая), сон прельстительный (обманчивый), безвременно мечтанен (постоянный, но часто не оправдывающий надежды) труд жития земного, и поэтому — велий плач и рыдание, велие воздыхание и нужда (страх) [47] при всяком воспоминании о смерти и об умерших, ибо все это напоминает нам не только о горестной разлуке с нашими близкими, но и о нашей греховности, и о том, что и сами мы ecu к той же нудимся обители (гробу) и под той же пойдем камень (могильный), и сами прах по моле будем [48].
Святая Церковь не останавливает наших слез об усопших. Наоборот, в известных случаях Она побуждает к ним, ибо это естественный выход для скорби, облегчение для сердца. В уста умирающего Она влагает просьбу: “по плоти сродници мои, и иже по духу братие, и обычнии знаемии ПЛАЧИТЕ, воздохните, сетуйте: се бо от вас ныне разлучаюся” [49]. Ту же просьбу повторяет и Она и при последнем целовании от лица усопшего: “Зряща мя безгласна и бездыханна предлежаща, восплачите о мне братии и друзи, сродници и знаемии” [50]. И от себя Она призывает окружающих гроб: “облиемся ecu слезами, егда видим мощи лежащия, и приближившеся ecu це-ловати, равне же и сие привещавати: се оставил ecu любящия тя, не глаголеши с нами прочее, о друже” [51].
Если Святая Церковь не только допускает плач о разлуке с умершим, но даже сама побуждает к нему, то тем более похваляет Она плач и скорбь о грехах, главной причине смерти, всяческих разлучений, бедствий и скорбей. Но всему время и время всяцей вещи под небесем, время плакати, и время смеятися: время рыдати, и время ликовати [52]. В дни покаяния и скорби должно плакать и сетовать, а в дни праздников и торжеств ничто не должно омрачать радость, христианина. Безмерная и безвременная скорбь даже о грехах может быть не полезна. Поэтому из праздничного богослужения, когда мы торжествуем победу над злом, над грехом и смертию, удаляется все, что могло бы ослабить праздничную радость, все напоминающее о господстве греха и смерти [53]. Праздники, это как бы оазисы в знойной пустыне скорби о грехах.
Естественно, что и поминовение усопших, и заупокойные моления, как особливо напоминающие нам о смерти, о разлучении, о грехе, должны быть насколько возможно сокращаемы и удаляемы из праздничного богослужения. И Святая Церковь, с мудрой рассудительностью, то умножает свои молитвы об усопших, то уменьшает их, то сокращает до минимума.
Послушание о Господе всегда и во всем должно быть отличительной чертой православного христианина, не только монаха, но и мирянина. А в деле молитвы оно должно быть по преимуществу руководящим началом, чтобы приносить Богу огнь непорочный, нелестный, а не ЧУЖДЕЕ Богу, как сделали Надав и Авиуд, недостойные сыновья первосвященника Аарона [54], чтобы вместо пользы себе и другим не причинить вреда, чтобы чрез самочиние не стать на опаснейший и гибельнейший путь гордости, от которого один шаг до погибели. Саул в Ветхом Завете хотел оправдать свое самочиние и непослушение тем, что имел в виду умножить жертвоприношения и, следовательно, усилить молитву, увеличить торжественность богослужения. Но и усиленные молитвы и торжественные богослужения могут быть неугодными Господу и гибельными для совершающих их, когда являются плодом самочиния, когда соединяются с нарушением заповеди и установленных правил. Саулу было сказано через пророка: “Неужели всесожжения и жертвы столько же приятны Господу, как послушание гласу Господа? ПОСЛУШАНИЕ ЛУЧШЕ ЖЕРТВ и повиновение лучше тука овнов. Ибо непокорность есть такой же грех, что и волшебство, и противление то же, что идолопоклонство” [55]. За послушание Саул был отвергнут Господом, у него было отнято царство Израильское и, что всего ужаснее, от него отступил Дух Господень, и стал возмущать его злой дух [56].
Историю Саула и пророческое слово о послушании нужно помнить имея в виду данные руководимою Духом Божиим Святой Церковью правила духовного делания и молитвы, установленные Ею богослужебные чины и последования [57]. В частности это нужно помнить и в отношении правил поминовения усопших.
Молитва общественная, богослужение церковное не могут построиться и совершаться в угоду настроениям и желаниям отдельных богомольцев. Если сделать угодное одному, надо угождать и другому. Богомольцев бывает много, и какие разнообразные требования к богослужению могут быть предъявляемы ими в одно и то же время! Всех никогда не удовлетворишь. И эта чисто внешняя причина, конечно, имелась в виду Святою Церковью, когда Она устанавливала строго определенные чины молитвы церковной. Следуя точно им, а не желаниям богомольцев, священнослужители могут со святым Апостолом сказать: “аще бо бых еще человеком угождая, Христов раб не бых убо был” [58]. Молящиеся же, смиренно отказываясь от своих желаний и подчиняясь Святой Церкви, а в лице Ее и Ее божественной главе Христу Спасителю, на деле покажут один из опытов исполнения заповеди Христовой: “Аще кто хощет по Мне итти, да отвержется себе” [59], своей воли, своих желаний, вообще всякой самости.
Чины церковные и правила молитвы создавались не случайно и не как-нибудь. Все они, все то, что заключается в Типиконе и богослужебных книгах, в большинстве является плодом иногда целожизненных молитвенных подвигов лучших сынов Церкви, великих угодников Божиих, неусыпных молитвенников, для которых молитва составляла все в жизни, которые возгоревшись желанием горнего, жестость пустыни паче всего мира сладких предпочли [60] и удалившись совершенно от людей и соделавшись жителями пустыни, вселенную утвердили молитвами своими [61], и которых внегда пети им святые молитвы, сослужителями были Ангелы [62], которые за молитвой забывали о пище, о сне, об окружающих врагах и мучителях, которые свое богослужение и молитвенное правило оканчивали в засыпаемых катакомбах, в подожженных со всех сторон храмах [63], на пути к месту казни [64], во время самых мучений [65], склоняя под меч свою голову, или растерзываемые зверями, иногда смешивая свою кровь с кровью Владыки своего при незаконченной еще Литургии [66]. Сии святые делатели молитвы опытно познавали, как легче и прямее достигнуть спасительнейших и сладостнейших плодов молитвы [67]. А Церковь принимала и сохраняла и те священные слова, в которых они изливали Богу свои души, и тот опытно проверенный ими строй и порядок молитвы и богослужений, которые они слагали для себя, а иногда рекомендовали своим собратиям и чадам духовным [68].
Из собранного таким образом богатства молитвенного опыта лучших своих сынов, руководимая Духом Божиим Святая Церковь избрала лучшее, потребнейшее, систематизировала, исправляла недоконченное, приводила к стройному единству [69] и давала в руководство своим послушным чадам, которые и принимали все с любовию, не как иго неудобоносимое, а как бремя благое и легкое [70], полученное от возлюбленной и любящей Матери. Так слагался наш церковный Устав, которые наши старые русские книжники не без основания называли "КНИГОЙ БОГОДУХНОВЕННОЙ". Наш Типикон [71] - это вехи на пути молитвенном, указывающие нам протоптанные дорожки, прямо ведущие к цели, дорожки протоптанные и истоптанные святыми угодниками и нашими благочестивыми предками. Зачем уклоняться на иные пути, зачем выискивать новые, когда по этим, как уже изведанным, безопаснее, легче, скорее, с меньшим трудом можно войти в труд всех предшествовавших поколений, пожать то, что уже посеяно иными между прочим и для нас [72].
В богослужении, в Уставе православной Церкви нет ничего случайного, в нем все строго продумано. И все даже малейшие детали имеют свой, часто весьма глубокий смысл, сообщают отдельным чинам и последованиям свой колорит, придают им особую умилительность и трогательность.
В грубой, топорной работе и большие неточности незаметны. В работе тонкой, в художественном произведении, в точном механизме неточность и в 1 миллиметр бросается в глаза (конечно понимающему), нарушает красоту, может остановить механизм. Наше богослужение - высокохудожественное произведение, сложный механизм тонкой работы. И одно "Господи помилуй" опущенное или прибавленное, для церковных людей то же, что для художника одна черточка не на месте поставленная, что в сложном точном механизме ошибка на 1 мм [73]. И если иногда нам неясен смысл той или иной детали богослужения, - это не значит, что его вовсе нет. Это значит только, что мы ПОКА еще не умеем понять его, не знаем. Надо найти его и постараться уяснить себе [74].